Как-то к Сталину однажды
Пушкин постучался
И с печалью на лице
в кабинет ворвался.
Посмотрел на него Сталин,
почесал макушку,
И спросил:
«Что беспокоит вас, товарищ Пушкин?»
Поэт немного помолчал,
буркнул под нос что-то
И сказал: «Мне негде жить –
такова забота.
Вы бы мне, товарищ Сталин,
помогли с лачужкой,
Чтоб в тепле мне стих творить.
Всё-таки я Пушкин».
Сталин трубку поднимает,
звонит в Моссовет.
Подождав немного, рявкнул:
«Бобровников, привет!
Ты, товарищ помоги
нашему кумиру,
Ему завтра предоставь
лучшую квартиру!
Дав команду в Моссовет,
Сталин улыбнулся,
И своим суровым взглядом
в Пушкина уткнулся.
"Что еще у вас, поэт,
что еще решили?"
– Не печатают меня,
будто все забыли!
– Что за чушь? – промолвил Сталин. –
Как же так – не помнят?
В союз писателей звоню, –
сейчас их там разгонят.
Он Фадеева сейчас же
к трубке подзывает
И с гримасой на лице
его поучает:
"Вы то, что же там, забыли
нашего поэта,
Иль в ГУЛАГ вы захотели? –
Подгоню карету!
Самым крупным тиражом
Пушкина пустите,
А за невежество своё
прощения просите!"
Сталин, разговор закончив,
в кресле развалился.
И поэт ему за помощь
в ноги поклонился.
Пушкин радостный уходит,
в мыслях рифма стонет.
А по телефону Сталин
вдруг Дантесу звонит:
"Ты, Дантес будь наготове,
приготовь «хлопушку», –
Из кабинета моего
уже вышел Пушкин."
Я помню, я стоял перед окном
тяжелого шестого отделенья
и видел парк — не парк, а так, в одном
порядке как бы правильном деревья.
Я видел жизнь на много лет вперед:
как мечется она, себя не зная,
как чаевые, кланяясь, берет.
Как в ящике музыка заказная
сверкает всеми кнопками, игла
у черного шиповика-винила,
поглаживая, стебель напрягла
и выпила; как в ящик обронила
иглою обескровленный бутон
нехитрая механика, защелкав,
как на осколки разлетелся он,
когда-то сотворенный из осколков.
Вот эроса и голоса цена.
Я знал ее, но думал, это фата-
моргана, странный сон, галлюцина-
ция, я думал — виновата
больница, парк не парк в окне моем,
разросшаяся дырочка укола,
таблицы Менделеева прием
трехразовый, намека никакого
на жизнь мою на много лет вперед
я не нашел. И вот она, голуба,
поет и улыбается беззубо
и чаевые, кланяясь, берет.
2
Я вымучил естественное слово,
я научился к тридцати годам
дыханью помещения жилого,
которое потомку передам:
вдохни мой хлеб, «житан» от слова «жито»
с каннабисом от слова «небеса»,
и плоть мою вдохни, в нее зашито
виденье гробовое: с колеса
срывается, по крови ширясь, обод,
из легких вытесняя кислород,
с экрана исчезает фоторобот —
отцовский лоб и материнский рот —
лицо мое. Смеркается. Потомок,
я говорю поплывшим влево ртом:
как мы вдыхали перья незнакомок,
вдохни в своем немыслимом потом
любви моей с пупырышками кожу
и каплями на донышках ключиц,
я образа ее не обезбожу,
я ниц паду, целуя самый ниц.
И я забуду о тебе, потомок.
Солирующий в кадре голос мой,
он только хора древнего обломок
для будущего и охвачен тьмой...
А как же листья? Общим планом — листья,
на улицах ломается комедь,
за ней по кругу с шапкой ходит тристья
и принимает золото за медь.
И если крупным планом взять глазастый
светильник — в крупный план войдет рука,
но тронуть выключателя не даст ей
сокрытое от оптики пока.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
