Дом. Виноградом увита стена.
Дворик, ступеньки, крылечко и дверь.
Комната, солнечный свет, два окна.
Песик - лохматый и лающий зверь.
Звонко хозяйку зовет. Где она?
Пол деревянный тихонько скрипит.
Входит старушка, согнута спина,
Смотрит на пса, улыбаясь, молчит.
Сядет за стол, выпьет чаю она.
Пес - возле ног, быть с хозяйкой он рад.
В кресле задремлет она у окна.
Силы уходят и годы летят.
Долго живет, все одна да одна.
Пес - верный друг - много лет рядом с ней.
Он старичок и старушка она.
Дни все короче, а ночи длинней.
Пес приумолк, в доме, вновь, тишина.
Запах герани, привычный уют.
Шумная улица здесь не слышна.
Не перемен, не событий не ждут.
Осень проходит, зима и весна,
Лето кончается - все было сном.
Пес и старушка сидят у окна.
Дружно грустят, каждый сам о своем...
Так гранит покрывается наледью,
и стоят на земле холода, -
этот город, покрывшийся памятью,
я покинуть хочу навсегда.
Будет теплое пиво вокзальное,
будет облако над головой,
будет музыка очень печальная -
я навеки прощаюсь с тобой.
Больше неба, тепла, человечности.
Больше черного горя, поэт.
Ни к чему разговоры о вечности,
а точнее, о том, чего нет.
Это было над Камой крылатою,
сине-черною, именно там,
где беззубую песню бесплатную
пушкинистам кричал Мандельштам.
Уркаган, разбушлатившись, в тамбуре
выбивает окно кулаком
(как Григорьев, гуляющий в таборе)
и на стеклах стоит босиком.
Долго по полу кровь разливается.
Долго капает кровь с кулака.
А в отверстие небо врывается,
и лежат на башке облака.
Я родился - доселе не верится -
в лабиринте фабричных дворов
в той стране голубиной, что делится
тыщу лет на ментов и воров.
Потому уменьшительных суффиксов
не люблю, и когда постучат
и попросят с улыбкою уксуса,
я исполню желанье ребят.
Отвращенье домашние кофточки,
полки книжные, фото отца
вызывают у тех, кто, на корточки
сев, умеет сидеть до конца.
Свалка памяти: разное, разное.
Как сказал тот, кто умер уже,
безобразное - это прекрасное,
что не может вместиться в душе.
Слишком много всего не вмещается.
На вокзале стоят поезда -
ну, пора. Мальчик с мамой прощается.
Знать, забрили болезного. "Да
ты пиши хоть, сынуль, мы волнуемся".
На прощанье страшнее рассвет,
чем закат. Ну, давай поцелуемся!
Больше черного горя, поэт.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
