Папа,
помнишь, как я ненавидела эту панночку?
Сейчас
она стоит в подъезде,
перебирая голоса за дверью, разбавленные
тёплым шипящим картофелем в шкварках чьих-то вскриков.
Она стоит в холодном подъезде,
пропускающем сквозь поры
испарения чьей-то страсти и миазмы мусоропровода.
Она стоит в бездонном подъезде, полном мышиной возни, с которой щелкунчику
не справиться –
впрочем,
она не слышит хруста сломанной челюсти.
Я ей завидую.
Папа,
помнишь эту панночку?
Ты приглашал её по вечерам.
Я злилась,
взбивала подушки,
пыжилась,
протягивала сквозь стены руки,
просила орехов, получала на орехи –
она брала меня на руки,
целовала в губы,
успокаивала…
Теперь
она приходит ко мне по старой памяти.
Приносит к чаю печенье –
«ушки» в сахарной пудре,
мышиное лакомство…
Я целую её в губы.
Я её жалею.
Папа,
это потом понимаешь, что им – больно, –
всем этим мишкам со вспоротыми насильственным сэппуку животами,
пылесосам с распухшими языками,
пианино с клавишными расстройствами,
только ей – нет.
Она стоит в подъезде, впитывая кожей
путеводные вопли котов,
плодородные стоны кошек,
пограничные вальсы ступенек, по которым
кроме них никто и не ходит…
Папа,
по понедельникам
я продолжаю находить во рту
выпавшие зубы…
Я знаю, -
кешью от хронического отсутствие cash'а,
арахис развращённой анархии,
крупные бразильские парни, застрявшие в нашем чемпионате, -
всё это – банальная передозировка орехов…
Щелкунчик болен.
Комариный писк переходит в фанфары мышиного короля.
Мышиный король медленно перемещается с лодыжки на колено.
Кричать нельзя, -
барабанным перепонкам панночки – больно.
Они плачут…
Папа,
я отдала бы все свои бирюльки, все рюшики, все взрослые бюстики, все пустые бутылки,
чтобы однажды
она выпала из меня
белым молочным зубом –
безболезненно,
во сне,
без помощи ниток и орехов, -
прошу тебя,
сделай меня заново
и никогда с ней не знакомь,
пожалуйста…
*
Земля неслышно чешет свою ось,
подъезд тихо выгрызает нижние ступеньки,
под окнами беззвучно распускают корни деревья,
не имеющие кровного родства с Грецией.
Папа пьёт пиво, -
всё-таки, понедельник, -
но это не мешает ему
услышать рыдания в подъезде
и впустить в дом панночку,
невидимую в дымке миазмов чужой страсти
и испарений вокруг мусоропровода.
Ну здравствуй, – смеюсь, – здравствуй.
И она улыбается
на все триста шестьдесят пять, умноженные
на мою взрослость,
будто глухая акула.
Полночь в Москве. Роскошно буддийское лето.
С дроботом мелким расходятся улицы в чоботах узких железных.
В черной оспе блаженствуют кольца бульваров...
Нет на Москву и ночью угомону,
Когда покой бежит из-под копыт...
Ты скажешь - где-то там на полигоне
Два клоуна засели - Бим и Бом,
И в ход пошли гребенки, молоточки,
То слышится гармоника губная,
То детское молочное пьянино:
- До-ре-ми-фа
И соль-фа-ми-ре-до.
Бывало, я, как помоложе, выйду
В проклеенном резиновом пальто
В широкую разлапицу бульваров,
Где спичечные ножки цыганочки в подоле бьются длинном,
Где арестованный медведь гуляет -
Самой природы вечный меньшевик.
И пахло до отказу лавровишней...
Куда же ты? Ни лавров нет, ни вишен...
Я подтяну бутылочную гирьку
Кухонных крупно скачущих часов.
Уж до чего шероховато время,
А все-таки люблю за хвост его ловить,
Ведь в беге собственном оно не виновато
Да, кажется, чуть-чуть жуликовато...
Чур, не просить, не жаловаться! Цыц!
Не хныкать -
Для того ли разночинцы
Рассохлые топтали сапоги,
Чтоб я теперь их предал?
Мы умрем как пехотинцы,
Но не прославим ни хищи, ни поденщины, ни лжи.
Есть у нас паутинка шотландского старого пледа.
Ты меня им укроешь, как флагом военным, когда я умру.
Выпьем, дружок, за наше ячменное горе,
Выпьем до дна...
Из густо отработавших кино,
Убитые, как после хлороформа,
Выходят толпы - до чего они венозны,
И до чего им нужен кислород...
Пора вам знать, я тоже современник,
Я человек эпохи Москвошвея, -
Смотрите, как на мне топорщится пиджак,
Как я ступать и говорить умею!
Попробуйте меня от века оторвать, -
Ручаюсь вам - себе свернете шею!
Я говорю с эпохою, но разве
Душа у ней пеньковая и разве
Она у нас постыдно прижилась,
Как сморщенный зверек в тибетском храме:
Почешется и в цинковую ванну.
- Изобрази еще нам, Марь Иванна.
Пусть это оскорбительно - поймите:
Есть блуд труда и он у нас в крови.
Уже светает. Шумят сады зеленым телеграфом,
К Рембрандту входит в гости Рафаэль.
Он с Моцартом в Москве души не чает -
За карий глаз, за воробьиный хмель.
И словно пневматическую почту
Иль студенец медузы черноморской
Передают с квартиры на квартиру
Конвейером воздушным сквозняки,
Как майские студенты-шелапуты.
Май - 4 июня 1931
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
