Я буду — горбатая чайка —
в своих фиолетовых крыльях
нести облаков истеричность
и томную мятную нежность,
и легкую свежесть полета.
Летать — это дело привычки.
Я стану на розовых прядях
выкладывать главное имя,
и вы в небесах на закате
увидите слово «свобода»
и роспись крыла махового,
и «чайка» — петитом пунктирно.
В малиновой слабости «завтра»,
которого нет в самом деле,
крылами (стирают до крика)
пахтают из капель эфира,
сбивают творожное «будет»
смешные печальные чайки.
Летать — это больно, но надо.
Дородные телом хозяйки
хватают упавшее «завтра»,
на кухонных плоских «сегодня»
катают и месят, и гладят,
и лепят ватрушки и сдобы,
и хлеба квадратные булки.
Они домовиты, горласты,
но добрые, милые в целом.
Летать им совсем не пристало.
И вечером с жара в прохладу
утицами медленно в красный
вплывают закат, как пирóги,
и чайкам голодным и звонким
бросают вчерашние булки —
ловите, несчастные птахи,
«быльё», что уже зачерствело,
сгустите нам новое «станет».
Летать — это радость и горе.
И все-таки — дикое счастье,
что эти простые пичуги
нам делают новое «завтра»
в жару или мятую стужу,
в которой они застывают,
впечатав в янтарные тучи
и тело, и крылья, и клювы.
Но снова и снова летают
вчера из сегодня и завтра...
Спать, рождественский гусь,
отвернувшись к стене,
с темнотой на спине,
разжигая, как искорки бус,
свой хрусталик во сне.
Ни волхвов, ни осла,
ни звезды, ни пурги,
что младенца от смерти спасла,
расходясь, как круги
от удара весла.
Расходясь будто нимб
в шумной чаще лесной
к белым платьицам нимф,
и зимой, и весной
разрезать белизной
ленты вздувшихся лимф
за больничной стеной.
Спи, рождественский гусь.
Засыпай поскорей.
Сновидений не трусь
между двух батарей,
между яблок и слив
два крыла расстелив,
головой в сельдерей.
Это песня сверчка
в красном плинтусе тут,
словно пенье большого смычка,
ибо звуки растут,
как сверканье зрачка
сквозь большой институт.
"Спать, рождественский гусь,
потому что боюсь
клюва - возле стены
в облаках простыни,
рядом с плинтусом тут,
где рулады растут,
где я громко пою
эту песню мою".
Нимб пускает круги
наподобье пурги,
друг за другом вослед
за две тысячи лет,
достигая ума,
как двойная зима:
вроде зимних долин
край, где царь - инсулин.
Здесь, в палате шестой,
встав на страшный постой
в белом царстве спрятанных лиц,
ночь белеет ключом
пополам с главврачом
ужас тел от больниц,
облаков - от глазниц,
насекомых - от птиц.
январь 1964
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
