Рассекреть мои сны - голограммы миров и столетий.
В них скупы небеса из предсмертной, немой бирюзы.
В них кручинны сады.
..............................Нерожденные гроздья соцветий
обвивают чертог, как и плети засохшей лозы.
Как проказою, мхом в нем изъедены бренные стены,
в обрамленьи корней под ногами дубовый ковер.
И ползут из щелей то ли аспиды, то ли марены,
и крадется фантом - шелест платий, как пуганый вор.
Мой чертог - мой капкан, домовина из слов и бессмыслиц,
из сплетенных в венок полнолуний и горьких плодов.
Здесь чудит морокун - моих снов и химер живописец
средь палитр и холстов под недремлющим оком Богов.
В окруженьи свечей, их всегда непременно тринадцать,
он берет белу кисть и рисует сакральную дверь.
И щетинится страх, Кафом призванный ставнями клацать
в такт безумным ветрам и скулить, словно раненый зверь.
Полыхает огонь, тот, который слепому неведом.
В анфиладе зеркал - отраженный во взгляде надир.
Эта белая дверь открывается в полночь по средам,
и на этой двери замыкается суетный мир.
Каф малюет Луну в блеклом мороке каменных сводов,
воцаренной на шпиль старой башни у северных врат.
Быть ей проклятой в снах, не водить среди звезд хороводов,
протирать ржавый трон, обнажая свой холеный зад.
Желтой глины комок, а уж сколько надменности, спеси!
Изливается в марь полуночный чахоточный свет!
Закоптился фонарь в третьем акте несыгранной пьесы,
и не выдержал шпиль!
..........................................Намалеванный Кафом портрет
гулко рухнул с небес, голым задом в подстилку из тины.
Раку - рачье, со дна, пробиваясь сквозь ряску, светить!
Отражаясь во сне, оживают немые картины,
и щетинится страх, заприметив у морока кисть.
Ныне вновь середа... Вот сейчас приоткроются двери...
Белой тенью скользну в белый Рай, чтоб быльем порасти.
Лишь на девять минут здесь дано позабыть о потери.
Лишь на девять минут подержать свое счастье в горсти.
А потом... Что потом?
...................................Малевать в пустоте гобелены -
вещих снов акварель под губительным блеском свечей,
спрятав боль и тоску в пустоцветах лозы и марены,
от оскала Луны и слепых, иже с ней, палачей.
От среды до среды затеряться средь шелеста платий,
протирать зеркала, чтоб отчетливей видеть надир.
Отрекаясь от встреч, от стихов, от любви и зачатий,
в заточеньи немом отмывать свою душу до дыр!
У последней черты все терпимее пустошь бессонниц,
все желаннее ночь, все весомее белая тень.
Рассекреть мои сны... без музЫк и ликующих звонниц,
без тепла и мечты, без молитвы, венчающей день.
Владимир, СПАСИБО!!!
Рада, если впечатлила!
С добром.......
Оля, очень рада опять окунуться в таинственный сказочно-жизненный мир твоих стихов...
Тамилочка, СПАСИБО тебе огромное, что прикоснулась душою к этим строкам!
Бесконечно рада!!!
- Там что-нибудь есть? -
тревожился умирающий.
- Там что-нибудь осталось? -
поинтересовался у него
первый встречный на том свете.
В 23 года, побывав ТАМ, могу с уверенностью сказать, что есть!) И каждому, спешащему СЮДА ОТТУДА, тоже остается и не мало - продолжить то, что было начато когда-то). Всему свой срок!
Благодарю вас.
Чтобы оставить комментарий необходимо авторизоваться
Тихо, тихо ползи, Улитка, по склону Фудзи, Вверх, до самых высот!
Анциферова. Жанна. Сложена
была на диво. В рубенсовском вкусе.
В фамилии и имени всегда
скрывалась офицерская жена.
Курсант-подводник оказался в курсе
голландской школы живописи. Да
простит мне Бог, но все-таки как вещ
бывает голос пионерской речи!
А так мы выражали свой восторг:
«Берешь все это в руки, маешь вещь!»
и «Эти ноги на мои бы плечи!»
...Теперь вокруг нее – Владивосток,
сырые сопки, бухты, облака.
Медведица, глядящаяся в спальню,
и пихта, заменяющая ель.
Одна шестая вправду велика.
Ложась в постель, как циркуль в готовальню,
она глядит на флотскую шинель,
и пуговицы, блещущие в ряд,
напоминают фонари квартала
и детство и, мгновение спустя,
огромный, черный, мокрый Ленинград,
откуда прямо с выпускного бала
перешагнула на корабль шутя.
Счастливица? Да. Кройка и шитье.
Работа в клубе. Рейды по горящим
осенним сопкам. Стирка дотемна.
Да и воспоминанья у нее
сливаются все больше с настоящим:
из двадцати восьми своих она
двенадцать лет живет уже вдали
от всех объектов памяти, при муже.
Подлодка выплывает из пучин.
Поселок спит. И на краю земли
дверь хлопает. И делается уже
от следствий расстояние причин.
Бомбардировщик стонет в облаках.
Хорал лягушек рвется из канавы.
Позванивает горка хрусталя
во время каждой стойки на руках.
И музыка струится с Окинавы,
журнала мод страницы шевеля.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.