Я уже третий месяц в больнице...
Не поставят диагноз никак.
Мне приходится, как говорится,
зажимать свою волю в кулак.
Неизвестность, тревога, сомненья…
Тут какие же нервы нужны?!..
Да к тому же ещё в воскресенье
мне припомнились сцены войны.
Мне припомнились Люблин, Майданек,
та залитая кровью тюрьма,
Бабий Яр… Моя память – как рана!..
Так болит! Не сойти бы с ума.
Подружился я с зав. отделеньем.
Расскажу ему всё... Он поэт...
Пусть напишет-ка стихотворенье,
да и выложит в свой Интернет.
Мысль об этом пришла ненароком,
когда я, словно искру во мгле,
цикл стихов о еврейских Пророках
увидал у него на столе.
Люблин, 1944 год
Когда в ночи приоткрывают двери
чертоги скорбной памяти моей,
взираю я, глазам своим не веря,
на отпечатки тех далёких дней.
Вот Люблин... Спят дома в густом тумане...
Пустой Майданек... Вышка у ворот...
Ряды "колючки". А на заднем плане –
покрытый слоем пепла огород.
Живой пример немецкого порядка:
салат, редиска, свёкла, лук, морковь….
И прямо тут же, на зелёных грядках... -
куски недогоревших черепов...
Ещё всплывают в памяти картинки:
кусты сирени, а в кустах барак,
и в нём… ботинки, детские ботинки.
Размер – на бирках, бирки – на шнурках...
А вот ещё картинка. (Сердце рвётся,
и на сознанье наползает тьма...)
Забор, шлагбаум... Дальше двор с колодцем,
а во дворе – еврейская тюрьма.
Подходишь к двери. Слышишь эти звуки.
Как хочешь, их при этом назови:
стон, вздох, шипенье... А за дверью руки
торчат, торчат. Вся комната в крови.
Гора из тёплых тел, гора живая
вздыхает, стонет, булькает, шипит.
Трёхлетний мальчик приютился с краю.
Засомневаешься... Подумаешь, что спит…
Хотя уже прошло две трети века,
я не нашёл ответа на вопрос:
Что за душа была у человека,
который мир обрёк на холокост?!..
Бабий яр
Сентябрь сорок первого года…
Как вспомнишь – так в сердце пожар.
Всему человечьему роду
позором ты стал, Бабий яр!
Как много в числе «двести тысяч»
пустых и безликих нулей!
А сколько же букв надо высечь
на гранях гранитных камней,
чтоб список хотя бы составить
простых, неприметных имён,
хранящий в себе нашу память
об ужасах тёмных времен!
Где те двести тысяч улыбок,
сияющих в зеркале глаз?!..
Да разве гранитные глыбы
заменят их миру сейчас?!
Где те двести тысяч Вселенных –
бескрайних душевных миров,
сплетённых из мыслей бесценных,
мечтаний, нескАзанных слов?!..
Давайте помянем казнённых
ни в чем не повинных людей
и ими, увы, не рожденных,
не видевших мира детей!..
Из них – хоть один, но Эйнштейн…
Да если бы не холокост,
читали бы Тору евреи
на Млечном Пути, среди звёзд!
В этой роще березовой,
Вдалеке от страданий и бед,
Где колеблется розовый
Немигающий утренний свет,
Где прозрачной лавиною
Льются листья с высоких ветвей,—
Спой мне, иволга, песню пустынную,
Песню жизни моей.
Пролетев над поляною
И людей увидав с высоты,
Избрала деревянную
Неприметную дудочку ты,
Чтобы в свежести утренней,
Посетив человечье жилье,
Целомудренно бедной заутреней
Встретить утро мое.
Но ведь в жизни солдаты мы,
И уже на пределах ума
Содрогаются атомы,
Белым вихрем взметая дома.
Как безумные мельницы,
Машут войны крылами вокруг.
Где ж ты, иволга, леса отшельница?
Что ты смолкла, мой друг?
Окруженная взрывами,
Над рекой, где чернеет камыш,
Ты летишь над обрывами,
Над руинами смерти летишь.
Молчаливая странница,
Ты меня провожаешь на бой,
И смертельное облако тянется
Над твоей головой.
За великими реками
Встанет солнце, и в утренней мгле
С опаленными веками
Припаду я, убитый, к земле.
Крикнув бешеным вороном,
Весь дрожа, замолчит пулемет.
И тогда в моем сердце разорванном
Голос твой запоет.
И над рощей березовой,
Над березовой рощей моей,
Где лавиною розовой
Льются листья с высоких ветвей,
Где под каплей божественной
Холодеет кусочек цветка,—
Встанет утро победы торжественной
На века.
1946
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
