Я потом буду смеяться над этим, но заведя блокнот,
бывает, вношу туда всякие мои тебе прозвища, типа,
«козявка», «жизнь похожа на тумблер», «ленивый автопилот»,
например тогда, когда в сквере вдыхаю медвяную похоть липы,
присев на лавку лицом к лицу (к лицу ли со мной к лицу ему сидеть и
смотреть на меня, на траву подо мной и на птичий осадок сизый
на частях его того, чему, как водится, птицы и есть свидетели)
с бравым Ермоловым на коне, достигшим высот карниза
второго, даже третьего этажа, и оттуда ему виднее.
Точка. Просто виднее. Фонарь, заведя роман
с мотыльком загорается, чтобы сделать закат меднее;
он в отличие от мотылька не сгорит от любви, он – эротоман.
Вечер, хромая по нотам жасмина (их где-то нахрипывает гобой),
делает сам себя, как поэт, решивший читать в воскресенье у входа в аллею.
Вечер, скорей англичанин, точно не грек, не любит ходить гурьбой;
вечер всегда старик, умудренный днем, спокойнее дня, точнее
в чувствах, в желаниях, в этаком комильфо, не щенок, но пес,
почуявший дичь и принявший стойку, натасканный и матерый,
но уже по инерции; и достало бы сил хотя б на одну гетеру.
Если да, то он прекрасно знает параметры борозды, и в какие темы засунуть нос.
Я люблю вечера; вечерами в городе и происходит то,
что, спустя, называют жизнью, что потом отдается эхом утром,
в следующей жизни и остается в памяти, в этом мозга отростке гордом:
ведь когда время издохнуть помнишь не то, как шил, но как носил пальто.
Мой блокнот меняет меня на тебя, пока я пишу, пока я
вдыхаю твой аромат от каждой написанной мной строки.
Пастырь сказал когда-то: пиши, как дышишь, в суть не вникая,
веди рукой эту линию, ну а живи, как пишешь, как ласточки от стрехи
улетают, падая из гнезда и ложась на воздух: не сеют, не жнут;
отпусти, если нужно оставить, держи, если хочешь прогнать.
Круто. Только вот нервы к вечеру сплетаются в эластичный жгут
и думаешь: интересно, а мог этот пастырь, к примеру, лгать?
Все мы дети эмоций. Нервов густая слизь плевелы накрепко клеит к просу.
Можешь выйти на крышу, попробовать лечь на ветер, но не полетишь, увы;
перефразируя Заратустру: вопрос перспективы здесь растет из вопроса
чистых рук и что-то там о температуре сердца и головы.
Я жив еще только благодаря лету, благодаря ему,
хотя близится та смешная пора, когда
сморщусь, стану маленький, нудный, буду болтаться с носа да на корму
от легкого дуновения ветерка, цепляться за провода,
якобы в беспорядке опутавшие объем города, легких, комнаты,
осени, чего-нибудь там еще, что всегда будешь помнить ты,
что навечно запомню я, вслед улетев за вечерним бризом
ближе к морю в ту страну, куда не просрочишь визу.
Лето – всегда суета, даже, когда ты дремлешь и полный штиль;
куча дел: ему нужно многих прожить, прожевать, обилетив, отправить в зиму.
Лето – труженик, года желудок и… летом ты так красива невыносимо –
я пою тебе в мой блокнот этот самый высокий штиль.
Оттого, что смотришься в зеркало, тебя не станет вдвое
больше числом, но кто знает, что притаилось за амальгамой…
Город смотрится в реку, примеряет разные панорамы:
яркий вечерний костюм, строгий кэжл дневной, легкая липовая пижама;
обувь: асфальт удобен, брусчатка стильна; куранты с тяжелым боем;
вроде все (трамвайный звон облегчения), колокольни кружатся от красоты;
последний штрих: браслеты на длинных руках – мосты;
город смотрится в реку, в город смотришься ты,
а я в тебя – Казанова правой своей руки, плюшевый, молью побитый плейбой
этого сквера, где я, практически, бронзовый, как Ермолов, сидящий со мной к лицу.
…Там притаилось время, между ушей коня в виде птичьих какашек, вечер идет к концу.
Переменится ветер и кто знает, какую из Мери он заберет с собой…
"На небо Орион влезает боком,
Закидывает ногу за ограду
Из гор и, подтянувшись на руках,
Глазеет, как я мучусь подле фермы,
Как бьюсь над тем, что сделать было б надо
При свете дня, что надо бы закончить
До заморозков. А холодный ветер
Швыряет волглую пригоршню листьев
На мой курящийся фонарь, смеясь
Над тем, как я веду свое хозяйство,
Над тем, что Орион меня настиг.
Скажите, разве человек не стоит
Того, чтобы природа с ним считалась?"
Так Брэд Мак-Лафлин безрассудно путал
Побасенки о звездах и хозяйство.
И вот он, разорившись до конца,
Спалил свой дом и, получив страховку,
Всю сумму заплатил за телескоп:
Он с самых детских лет мечтал побольше
Узнать о нашем месте во Вселенной.
"К чему тебе зловредная труба?" -
Я спрашивал задолго до покупки.
"Не говори так. Разве есть на свете
Хоть что-нибудь безвредней телескопа
В том смысле, что уж он-то быть не может
Орудием убийства? - отвечал он. -
Я ферму сбуду и куплю его".
А ферма-то была клочок земли,
Заваленный камнями. В том краю
Хозяева на фермах не менялись.
И дабы попусту не тратить годы
На то, чтоб покупателя найти,
Он сжег свой дом и, получив страховку,
Всю сумму выложил за телескоп.
Я слышал, он все время рассуждал:
"Мы ведь живем на свете, чтобы видеть,
И телескоп придуман для того,
Чтоб видеть далеко. В любой дыре
Хоть кто-то должен разбираться в звездах.
Пусть в Литлтоне это буду я".
Не диво, что, неся такую ересь,
Он вдруг решился и спалил свой дом.
Весь городок недобро ухмылялся:
"Пусть знает, что напал не на таковских!
Мы завтра на тебя найдем управу!"
Назавтра же мы стали размышлять,
Что ежели за всякую вину
Мы вдруг начнем друг с другом расправляться,
То не оставим ни души в округе.
Живя с людьми, умей прощать грехи.
Наш вор, тот, кто всегда у нас крадет,
Свободно ходит вместе с нами в церковь.
А что исчезнет - мы идем к нему,
И он нам тотчас возвращает все,
Что не успел проесть, сносить, продать.
И Брэда из-за телескопа нам
Не стоит допекать. Он не малыш,
Чтоб получать игрушки к рождеству -
Так вот он раздобыл себе игрушку,
В младенца столь нелепо обратись.
И как же он престранно напроказил!
Конечно, кое-кто жалел о доме,
Добротном старом деревянном доме.
Но сам-то дом не ощущает боли,
А коли ощущает - так пускай:
Он будет жертвой, старомодной жертвой,
Что взял огонь, а не аукцион!
Вот так единым махом (чиркнув спичкой)
Избавившись от дома и от фермы,
Брэд поступил на станцию кассиром,
Где если он не продавал билеты,
То пекся не о злаках, но о звездах
И зажигал ночами на путях
Зеленые и красные светила.
Еще бы - он же заплатил шесть сотен!
На новом месте времени хватало.
Он часто приглашал меня к себе
Полюбоваться в медную трубу
На то, как на другом ее конце
Подрагивает светлая звезда.
Я помню ночь: по небу мчались тучи,
Снежинки таяли, смерзаясь в льдинки,
И, снова тая, становились грязью.
А мы, нацелив в небо телескоп,
Расставив ноги, как его тренога,
Свои раздумья к звездам устремили.
Так мы с ним просидели до рассвета
И находили лучшие слова
Для выраженья лучших в жизни мыслей.
Тот телескоп прозвали Звездоколом
За то, что каждую звезду колол
На две, на три звезды - как шарик ртути,
Лежащий на ладони, можно пальцем
Разбить на два-три шарика поменьше.
Таков был Звездокол, и колка звезд,
Наверное, приносит людям пользу,
Хотя и меньшую, чем колка дров.
А мы смотрели и гадали: где мы?
Узнали ли мы лучше наше место?
И как соотнести ночное небо
И человека с тусклым фонарем?
И чем отлична эта ночь от прочих?
Перевод А. Сергеева
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
