Они говорят: «равняйсь и дыши, как нужно.
К чему этот злостный слово-рецидивизм?
Смотри – на губе шов изнаночный, шрам наружный…
Нет, руки не надо накрест, сложи их вниз…»
Но это – как операция после комы,
как гипс, под которым язык донельзя свербит.
И женщина в белом несёт тебе таймс нью роман,
как шприц, под которым преет бумажный бинт.
Ты пишешь сама анамнез, сама отказ от
ножей и зондов, «дышалок», горячих ванн…
Твой внутренний фарш так сложился в какой-то паззл,
что странно, что ты вообще до сих пор жива.
А что остаётся – мышь растереть меж пальцев?
Набить щёки хлебом-баландой - шалавий корм?
Сегодня ты режешь ямбом гнилое мясо,
а завтра главврач выметает его ребром
твоим же, ворчит: «напасёшься белья с ней разве?
Уснёшь ли на ней – как сожмёт, как вожмёт в экран…»
А утром в палате опять минерально грязно,
и чан от плевков, как раненный клён, багрян.
Тебе – хоть бы хны – ну хотя бы суметь похныкать,
беззвучно, в подушку загнав коготочков сталь.
Но тихие слёзы громко не вяжут лыка,
но громкому горлу сложно суметь устать.
… а женщина в белом крестит простынкой раму,
знакомый мужчина трахает медсестру, –
их всех заебали эти кардиограммы,
которые богу шлёт ненормальный труп.
Они и не видят, как терн пробивает угол,
как скальпели ритм отбивают, как дверь ревёт…
Они затыкают рот неразумной кукле,
которая меньше на вечность, чем этот рот.
На прощанье - ни звука.
Граммофон за стеной.
В этом мире разлука -
лишь прообраз иной.
Ибо врозь, а не подле
мало веки смежать
вплоть до смерти. И после
нам не вместе лежать.
II
Кто бы ни был виновен,
но, идя на правЈж,
воздаяния вровень
с невиновными ждешь.
Тем верней расстаемся,
что имеем в виду,
что в Раю не сойдемся,
не столкнемся в Аду.
III
Как подзол раздирает
бороздою соха,
правота разделяет
беспощадней греха.
Не вина, но оплошность
разбивает стекло.
Что скорбеть, расколовшись,
что вино утекло?
IV
Чем тесней единенье,
тем кромешней разрыв.
Не спасет затемненья
ни рапид, ни наплыв.
В нашей твердости толка
больше нету. В чести -
одаренность осколка
жизнь сосуда вести.
V
Наполняйся же хмелем,
осушайся до дна.
Только емкость поделим,
но не крепость вина.
Да и я не загублен,
даже ежели впредь,
кроме сходства зазубрин,
общих черт не узреть.
VI
Нет деленья на чуждых.
Есть граница стыда
в виде разницы в чувствах
при словце "никогда".
Так скорбим, но хороним,
переходим к делам,
чтобы смерть, как синоним,
разделить пополам.
VII
...
VIII
Невозможность свиданья
превращает страну
в вариант мирозданья,
хоть она в ширину,
завидущая к славе,
не уступит любой
залетейской державе;
превзойдет голытьбой.
IX
...
X
Что ж без пользы неволишь
уничтожить следы?
Эти строки всего лишь
подголосок беды.
Обрастание сплетней
подтверждает к тому ж:
расставанье заметней,
чем слияние душ.
XI
И, чтоб гончим не выдал
- ни моим, ни твоим -
адрес мой храпоидол
или твой - херувим,
на прощанье - ни звука;
только хор Аонид.
Так посмертная мука
и при жизни саднит.
1968
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
