Почему прибой - прибой?
Что несёт прибой с собой?
Что и где он прибивает,
и кого перебивает?
И, бывает,
подбирает
рифму страшную -
разбой.
Сяду я на берегу
чтоб понять не на бегу,
разобраться -
что к чему,
может что-то и пойму,
может он не так уж страшен,
злая рифма не к нему.
Вот медузы колпачок,
бурых водорослей клочок,
камушков цветных мозайка,
в скалке -
сосенка бонсайка,
так корява и мала
(жизнь на камне - тяжела).
Возле моря - стрекоза,
носа нет,
одни глаза.
Крылья в море намочила -
от того не егоза.
И совсем не по уму,
обходя препятствий тьму,
тащит мелкий рак-отшельник
на закорках дом-чалму
(Кто из них двоих главнее -
непонятно.
Что к чему?).
***
Под водой сидит бычок,
ждёт с наживкою крючок,
он уверен что наестся
(вот наивный дурачок).
Там,
где скалы в море мочат
свои белые носки,
рыщут чайки и хохочут,
а нырки - как поплавки.
И над всем над этим -
зной!
(взял бы что ли выходной)
но цикадами вопит он
- Не дождётесь! Август мой!
Я устала, так устала...
У усталого причала
молоко волна лакала.
Поняла я, боже мой,
это ведь и есть прибой,
безопасный он сегодня,
как котёнок меховой.
Весь забрызгался, и стих,
пробежав от сих до сих,
мой разбор не получился,
лишь бы получился стих.
Я не запомнил — на каком ночлеге
Пробрал меня грядущей жизни зуд.
Качнулся мир.
Звезда споткнулась в беге
И заплескалась в голубом тазу.
Я к ней тянулся... Но, сквозь пальцы рея,
Она рванулась — краснобокий язь.
Над колыбелью ржавые евреи
Косых бород скрестили лезвия.
И все навыворот.
Все как не надо.
Стучал сазан в оконное стекло;
Конь щебетал; в ладони ястреб падал;
Плясало дерево.
И детство шло.
Его опресноками иссушали.
Его свечой пытались обмануть.
К нему в упор придвинули скрижали —
Врата, которые не распахнуть.
Еврейские павлины на обивке,
Еврейские скисающие сливки,
Костыль отца и матери чепец —
Все бормотало мне:
— Подлец! Подлец!—
И только ночью, только на подушке
Мой мир не рассекала борода;
И медленно, как медные полушки,
Из крана в кухне падала вода.
Сворачивалась. Набегала тучей.
Струистое точила лезвие...
— Ну как, скажи, поверит в мир текучий
Еврейское неверие мое?
Меня учили: крыша — это крыша.
Груб табурет. Убит подошвой пол,
Ты должен видеть, понимать и слышать,
На мир облокотиться, как на стол.
А древоточца часовая точность
Уже долбит подпорок бытие.
...Ну как, скажи, поверит в эту прочность
Еврейское неверие мое?
Любовь?
Но съеденные вшами косы;
Ключица, выпирающая косо;
Прыщи; обмазанный селедкой рот
Да шеи лошадиный поворот.
Родители?
Но, в сумраке старея,
Горбаты, узловаты и дики,
В меня кидают ржавые евреи
Обросшие щетиной кулаки.
Дверь! Настежь дверь!
Качается снаружи
Обглоданная звездами листва,
Дымится месяц посредине лужи,
Грач вопиет, не помнящий родства.
И вся любовь,
Бегущая навстречу,
И все кликушество
Моих отцов,
И все светила,
Строящие вечер,
И все деревья,
Рвущие лицо,—
Все это встало поперек дороги,
Больными бронхами свистя в груди:
— Отверженный!
Возьми свой скарб убогий,
Проклятье и презренье!
Уходи!—
Я покидаю старую кровать:
— Уйти?
Уйду!
Тем лучше!
Наплевать!
1930
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
