Кто сказал, что бродяга свободен в избраньи троп?
Я, противясь Судьбе, увильнуть от неё не смог,
сколько раз разбивал о преграды упрямый лоб,
прежде чем осознал, что Судьба – это тот же Бог.
Не скажу, почему в милосердии так суров,
почему Он так жертвенен в странной любви своей,
на Голгофе незримой довольно ещё крестов,
приготовленных Им для крещения сыновей.
Я в мечтах о свободе в рутины цепях бреду,
сострадая другим, испытаньям прошедшим рад,
ощущая себя просветлённым, ценю беду.
Неужели всё это и есть тот ужасный ад?
В этом мире подлунном для плоти отказа нет,
сколько всяких безделиц придумано, выбирай –
телевизор, машина, компьютер, скайп, интернет.
Неужели всё это и есть вожделенный рай?
Циферблатом без стрелок маячит в ночи Земля,
отмеряет, как маятник, жизни людей Луна.
Понимаю, что грешен, что рано мне в рай, нельзя.
Но нирвана потом мне сейчас совсем не нужна.
Неразумен пока и никчемен, увы, средь звёзд,
но, противясь невзгодам, тянусь в полный рост, иду,
рад, что даже любовь на излом испытать пришлось,
мне неплохо с любимой в придуманном Им аду!
Юрка, как ты сейчас в Гренландии?
Юрка, в этом что-то неладное,
если в ужасе по снегам
скачет крови
живой стакан!
Страсть к убийству, как страсть к зачатию,
ослепленная и зловещая,
она нынче вопит: зайчатины!
Завтра взвоет о человечине...
Он лежал посреди страны,
он лежал, трепыхаясь слева,
словно серое сердце леса,
тишины.
Он лежал, синеву боков
он вздымал, он дышал пока еще,
как мучительный глаз,
моргающий,
на печальной щеке снегов.
Но внезапно, взметнувшись свечкой,
он возник,
и над лесом, над черной речкой
резанул
человечий
крик!
Звук был пронзительным и чистым, как
ультразвук
или как крик ребенка.
Я знал, что зайцы стонут. Но чтобы так?!
Это была нота жизни. Так кричат роженицы.
Так кричат перелески голые
и немые досель кусты,
так нам смерть прорезает голос
неизведанной чистоты.
Той природе, молчально-чудной,
роща, озеро ли, бревно —
им позволено слушать, чувствовать,
только голоса не дано.
Так кричат в последний и в первый.
Это жизнь, удаляясь, пела,
вылетая, как из силка,
в небосклоны и облака.
Это длилось мгновение,
мы окаменели,
как в остановившемся кинокадре.
Сапог бегущего завгара так и не коснулся земли.
Четыре черные дробинки, не долетев, вонзились
в воздух.
Он взглянул на нас. И — или это нам показалось
над горизонтальными мышцами бегуна, над
запекшимися шерстинками шеи блеснуло лицо.
Глаза были раскосы и широко расставлены, как
на фресках Дионисия.
Он взглянул изумленно и разгневанно.
Он парил.
Как бы слился с криком.
Он повис...
С искаженным и светлым ликом,
как у ангелов и певиц.
Длинноногий лесной архангел...
Плыл туман золотой к лесам.
"Охмуряет",— стрелявший схаркнул.
И беззвучно плакал пацан.
Возвращались в ночную пору.
Ветер рожу драл, как наждак.
Как багровые светофоры,
наши лица неслись во мрак.
1963
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
