Шофёры нас любят, Том. Они любят тереть о тёлках,
для которых нет стоп-сигналов – они не трусят
автостопом до Польши – без пользы, почти без толку
оставлять на сидениях девственность, тушь и бусы,
вырезать на дороге зарубки, как будто гланды,
забивать на условности – медленно, по-голландски…
- горизонт им моргает, миражит, но в Нидерландах
хоть отвязный народец, но всё же не очень братский…
Но шофёры нас любят, Том – не-гадай-по-картам-
вот-как любят! (Том, говорю, отойди в сторонку,
чтоб любили сильнее). Том, они ценят бартер –
кажется, с пелёнок.
На твоих листовках - чегой-то о дружбе-братстве,
они смотрят недоумённо: а что за план-то?
Не поверишь, Том, что умение в смак бояться
не излечено ни убийством, ни контрабандой.
Говори им о семечках, самочках, Евро, бутсах,
эмигрантские песни пой – псалмами атеизма...
Веришь, Том, разведённые странники заведутся
даже больше, чем от привычного им стриптиза.
Нет, шофёры нас любят – нас-чернокнижников-чёрноротцев,
они сами черны: в плечах – сажень, сорочка – сажа,
у них (каждого) есть и хижина-ясно-солнце,
только то ли пожар, то ли тоже какая лажа.
Они любят нас оптом – таможенных сук, цыганок,
равнодушных попутчиков и золотых лолиток,
для них каждый км будет словно дорога в Канны,
если стерв и державу вовсю теребить за клитор –
в разговоре, конечно. Их всех ведь потом поймают,
переедут Карпаты ли, нет – вот их рэндом-случай…
Не молчи же, Том! Они движутся, засыпая,-
поболтай им лучше.
***
…а ты... ты бы могла быть самочкой,
мерно сплёвывающей семечки,
дающей за тонкую маечку
мальчикам и девочкам,
но локти твои – в царапинах,
колени твои – заклеены,
и вся ты такая папина,
и мамина, и феина…
ты дышишь ещё обидами,
смешным недостатком опыта,
и мир твой летит с орбиты, как
пузырь голубого Орбита.
***
Том, ты не угадал. Ты не гад, но всегда – в молоко и всегда – в кислое.
Такими темпами мы дойдём пешком до Варшавы, до ручки, до выстрелов….
У меня каблуки один за другой бьются, стучат, заплетаются,
Была бы одна, давно бы поехала! – каждый вопит: подвезти, красавица?
Понимаешь ли, Том, у меня за бугром ожидает сестрёнка с пирсингом,
Она мне когда-то тёрла спинку, пела песенки, учила лизингам,
Обещала показать Лувр и всякую им.. пе.. прессионистику,
Да научить жить с чистого листика.
Том, дело не в том, что в юности – странности, тянет на странствия,
Я не ищу ни хорошей жизни, ни свою инцестированную пассию.
Просто страна так странна: что ни бар, то – дом, что ни дом – то хижина,
Надоело хлебать похлёбку, украдкой болтать по-книжному…
Знаешь, Том, особенно в високосный нельзя доверять Всевышнему -
По всему видать: здесь я – лишняя.
Скажешь, Том, от перемены мест-слагаемых – не меняется?
Давай, что ли, сядем. Уже заебало это «куда, красавица?»
***
да, у вас жизнь – не сахар, а чёртово колесо:
прожить полвека, вступить в ряды пионеров, укп(б) и уна-унсо,
писать десять лет в тетради, как дом, косой,
пока не придёт та, которая в чёрном, с косой,
и тогда-то уж точно – всё.
немного жужжать о вишнях – дрянное веретено! –
пока мир не обернётся тройной стеной…
покинул застенок, - жужжать о вишнях, гордиться своей страной,
стыдиться страны, худеюще-костяной,
кончать от котлеты, не понарошку свиной…
- вот то-то же и оно.
потом потусить по кочкам - альтернативный, мол, нео-бард,
бросаться и брызгать слюной на потомков сексотов и октябрят,
затем, тем не менее, каждому руки жать: виноват! ну ты веришь, брат,
конечно, какая цикута, ты не сократ, я-то тоже ведь – не сократ!
и жизнь дороже в сто крат,
и пошёл этот heroe-хит-парад!
.. – на пару снять шлюх и дружно выключить бра.
конечно, сестрёнка, рви когти, рви фото, бросай свой детсад и страну-музей,
шли весточки через гусей с манерных Champs-Elysees,
смени себе имя, стань Нэнси или какой-то Лизетт,
смени разруху хотя б на приличный клозет…
главное – добеги от своей U до некой Z.
***
Они продают воздух, и воздух кипит в трубах.
Вышки, леса, вышки, горы, стоянки, горы…
Четверо месят шины. Четверо нас «срубят».
Том, попроси шефа не уменьшать скорость.
Три ему, Том, стёкла. Три ему, Том, - помнишь?
Драки, минет, тёлки, - самые их темы…
Думай, что он – умный. Думай, что он – кореш.
Пусть он не спит, Томми! Пусть не сойдёт с темпа…
Грей зажигалкой небо. Пой, что поёт плейер.
Переводи песни, мой чернорукий витязь…
Что он там? – сын в школе?... Сыну хватает клея?..
Да?... А второй – подводник? … жёлтая, как у Биттлз?
…Стелется автострада. Третий, десятый… - то же!
… бабушка копит песо где-то на южном ранчо…
Девушка изменяет… дочка не носит кожу
в стиле 60-х… сын прогулял заначку…
Слушай! Ах, детка Томми! – Тех, кого там – “russo”…
Знать, пересохло русло жизни, не только – Лыбидь…
.. А косяки уходят. Гордо несутся гуси.
Пепельны их границы… Ты бы летал? А ты бы?..
Путь из варяг – не в греки… путь из ничто – в пустыню.
Четверо мерно дуют. Ночью блестят их трубы.
Том, мы ещё не верим… Том, мы потом остынем…
Но, пока нет закалки, Том, нас шофёры – любят…
Это город. Еще рано. Полусумрак, полусвет.
А потом на крышах солнце, а на стенах еще нет.
А потом в стене внезапно загорается окно.
Возникает звук рояля. Начинается кино.
И очнулся, и качнулся, завертелся шар земной.
Ах, механик, ради бога, что ты делаешь со мной!
Этот луч, прямой и резкий, эта света полоса
заставляет меня плакать и смеяться два часа,
быть участником событий, пить, любить, идти на дно…
Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
Кем написан был сценарий? Что за странный фантазер
этот равно гениальный и безумный режиссер?
Как свободно он монтирует различные куски
ликованья и отчаянья, веселья и тоски!
Он актеру не прощает плохо сыгранную роль —
будь то комик или трагик, будь то шут или король.
О, как трудно, как прекрасно действующим быть лицом
в этой драме, где всего-то меж началом и концом
два часа, а то и меньше, лишь мгновение одно…
Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
Я не сразу замечаю, как проигрываешь ты
от нехватки ярких красок, от невольной немоты.
Ты кричишь еще беззвучно. Ты берешь меня сперва
выразительностью жестов, заменяющих слова.
И спешат твои актеры, все бегут они, бегут —
по щекам их белым-белым слезы черные текут.
Я слезам их черным верю, плачу с ними заодно…
Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
Ты накапливаешь опыт и в теченье этих лет,
хоть и медленно, а все же обретаешь звук и цвет.
Звук твой резок в эти годы, слишком грубы голоса.
Слишком красные восходы. Слишком синие глаза.
Слишком черное от крови на руке твоей пятно…
Жизнь моя, начальный возраст, детство нашего кино!
А потом придут оттенки, а потом полутона,
то уменье, та свобода, что лишь зрелости дана.
А потом и эта зрелость тоже станет в некий час
детством, первыми шагами тех, что будут после нас
жить, участвовать в событьях, пить, любить, идти на дно…
Жизнь моя, мое цветное, панорамное кино!
Я люблю твой свет и сумрак — старый зритель, я готов
занимать любое место в тесноте твоих рядов.
Но в великой этой драме я со всеми наравне
тоже, в сущности, играю роль, доставшуюся мне.
Даже если где-то с краю перед камерой стою,
даже тем, что не играю, я играю роль свою.
И, участвуя в сюжете, я смотрю со стороны,
как текут мои мгновенья, мои годы, мои сны,
как сплетается с другими эта тоненькая нить,
где уже мне, к сожаленью, ничего не изменить,
потому что в этой драме, будь ты шут или король,
дважды роли не играют, только раз играют роль.
И над собственною ролью плачу я и хохочу.
То, что вижу, с тем, что видел, я в одно сложить хочу.
То, что видел, с тем, что знаю, помоги связать в одно,
жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино!
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
