Драматург обязательно застрелится,
если в зале окажется менее трёх дюжин зрителей.
У него уже губы, как мыло, кислят и пенятся,
у него за спиной вырастает лес – строительный, -
у него отнимают занавес, стулья и непосредственно – зал.
Он рад бы толкнуть монолог, но – увы! – нельзя:
«извольте пока добровольно освободить помещение»
без истерик, комедий, - шейные
позвонки могут дождаться сумерек
или дублёра под каким-то там нумеро...
Драматург поджимает губы, вздыхает, как лошадь, фыркает,
отправляет гвоздику и бабочку в сад, борется с астмой,
прихватывает из гардеробной несколько макинтошей с чужими бирками...
с виду он очень нервный, но малоопасный.
Соседние кассы выплюнут билет на чужой спектакль,
драматург сядет в партере, сделает вид, что «вовсе не плакал»,
немного потопает, как на футболе, мальчишкой свиснет...
Впрочем, в каждом из них дремлет слюнтяй-завистник,
каждый каждому – друг – с фонарём не сыскать страшней,
если вовремя не прогнать взашей.
Драматург целует руки прекрасным дамам, входит в роль, пишет им роли,
путаясь в слогах, ударениях, исторических фактах, законах сцены.
Дамы плюются, заедают икрой, запивают марочным алкоголем,
говорят, что он гений, потому бесценен
настолько, что может ссудить сотней-второй, предложить гастроли
с санаторным режимом (старый гастрит замучил)...
Если он выстоит, почувствует себя героем,
пославшим шлюху по адресу вычурно и певуче.
А если сдастся, что, всё-таки, чаще бывает,
придётся срочно кропать нетленку, пользоваться трамваем
и слишком дешёвыми презервативами, которые
скатываются да мнутся,
игнорируя желания пульса.
На самом же деле, всё это – только присказка, потому что в зале – чёртова дюжина,
из которых восемь актёров, автор и парочка созревающих дарований.
Труппа, конечно, испита, несыграна, хронически простужена, -
всё это, ясное дело, козни других драматургов, которые поковарней.
Чёрные тряпки, виселица у левой кулисы, - всё это – бутафория,
в наше время богема нисколько не уважает асфикции.
Заблудившийся зритель думает: Господи, хоть бы они ускорили
эти тягучие речи, поели орехов-камней, улучшили дикцию,
или же после спектакля я окажусь в вытрезвителе.
Конечно же, с автором.
Вывод логичен, не умозрителен:
за окном смеркается, в зале, как в склепе, - мёртвая...
слышно, как автор сморкается, сам себе хлопает –
всё же хлопотно...
Да-да, закон неписан: если ружьё, то обязано всенепременно выстрелить,
если премьера (хоть тысячная) – предписано пафосно провалиться.
Невольно задумываешься: а быстро ли
попадают в консервные банки синие птицы?
На консервных заводах работают эпилептики,
по соседству производят шампуни с огрооомными мыльными пузырями...
Граждане, приобретайте билетики!
Понимаете ли, здесь каждая драма так многозначимо – драма, -
что стоит увидеть.
Хотя бы ценой эстетики,
злостной антисанитарии, скрипучих стульчиков...
Когда всё окончится, настоящая драматургия
вползёт в голову – эдаким навязчивым попутчиком,
который особенно ценится.
Пока он существует, ни один драматург не застрелится
Еще далёко мне до патриарха,
Еще на мне полупочтенный возраст,
Еще меня ругают за глаза
На языке трамвайных перебранок,
В котором нет ни смысла, ни аза:
Такой-сякой! Ну что ж, я извиняюсь,
Но в глубине ничуть не изменяюсь.
Когда подумаешь, чем связан с миром,
То сам себе не веришь: ерунда!
Полночный ключик от чужой квартиры,
Да гривенник серебряный в кармане,
Да целлулоид фильмы воровской.
Я как щенок кидаюсь к телефону
На каждый истерический звонок.
В нем слышно польское: "дзенкую, пане",
Иногородний ласковый упрек
Иль неисполненное обещанье.
Все думаешь, к чему бы приохотиться
Посереди хлопушек и шутих, -
Перекипишь, а там, гляди, останется
Одна сумятица и безработица:
Пожалуйста, прикуривай у них!
То усмехнусь, то робко приосанюсь
И с белорукой тростью выхожу;
Я слушаю сонаты в переулках,
У всех ларьков облизываю губы,
Листаю книги в глыбких подворотнях --
И не живу, и все-таки живу.
Я к воробьям пойду и к репортерам,
Я к уличным фотографам пойду,-
И в пять минут - лопаткой из ведерка -
Я получу свое изображенье
Под конусом лиловой шах-горы.
А иногда пущусь на побегушки
В распаренные душные подвалы,
Где чистые и честные китайцы
Хватают палочками шарики из теста,
Играют в узкие нарезанные карты
И водку пьют, как ласточки с Ян-дзы.
Люблю разъезды скворчащих трамваев,
И астраханскую икру асфальта,
Накрытую соломенной рогожей,
Напоминающей корзинку асти,
И страусовы перья арматуры
В начале стройки ленинских домов.
Вхожу в вертепы чудные музеев,
Где пучатся кащеевы Рембрандты,
Достигнув блеска кордованской кожи,
Дивлюсь рогатым митрам Тициана
И Тинторетто пестрому дивлюсь
За тысячу крикливых попугаев.
И до чего хочу я разыграться,
Разговориться, выговорить правду,
Послать хандру к туману, к бесу, к ляду,
Взять за руку кого-нибудь: будь ласков,
Сказать ему: нам по пути с тобой.
Май - 19 сентября 1931
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
