колыбельная по: Маши «Зайку бро …» и Димы «Был ли мячик…»
«Идет бычок…», «Стали чижика ловить, чтобы в клетку посадить.…», «У меня есть автомат и ремень блестящий и теперь я, как солдат самый настоящий»
Идёт бычок качается,
в глазах его – тоска:
доска, вот, вот кончается,
трещит под ним доска.
А почему качается?
Болезный – по всему…
Ну, как тут не отчаяться:
кто подсобит ему?
Когда на лавке заинька,
промокший до костей,
дрожит, забытый маменькой,
и сам не может слезть.
А мишка, весь зарёванный,
бедует на полу:
он с лапою оторванной,
а чижик-пыж в углу
в железном «обезьяннике»
совсем бухой храпит.
Матрёша? – та на чайнике
безногая сидит.
Могла бы только Танечка
друзей своих спасти,
но ей кудрявый Ванечка
попался на пути.
Румяный да пригоженький,
лихой такой солдат –
блестит весёлой рожей он,
ремнём блестит – и рад.
Танюша только ойкнула
и уронила мяч…
Судьба зверюшек горькая,
хоть смейся тут, хоть плачь.
Но…
Зайчонок с лавки свалится
и побежит домой,
медведь со всеми справится
и лапою одной,
проспится чижик-пыжик и
к бычонку прилетит…
А ты, солдат мой рыженький,
ты, спи, покуда спит
твой автомат игрушечный
(пока), пока идёт
бычок, и мяч Танюшенькин
плывёт, плывёт, плывёт…
Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины,
Как шли бесконечные, злые дожди,
Как кринки несли нам усталые женщины,
Прижав, как детей, от дождя их к груди,
Как слезы они вытирали украдкою,
Как вслед нам шептали: — Господь вас спаси! —
И снова себя называли солдатками,
Как встарь повелось на великой Руси.
Слезами измеренный чаще, чем верстами,
Шел тракт, на пригорках скрываясь из глаз:
Деревни, деревни, деревни с погостами,
Как будто на них вся Россия сошлась,
Как будто за каждою русской околицей,
Крестом своих рук ограждая живых,
Всем миром сойдясь, наши прадеды молятся
За в бога не верящих внуков своих.
Ты знаешь, наверное, все-таки Родина —
Не дом городской, где я празднично жил,
А эти проселки, что дедами пройдены,
С простыми крестами их русских могил.
Не знаю, как ты, а меня с деревенскою
Дорожной тоской от села до села,
Со вдовьей слезою и с песнею женскою
Впервые война на проселках свела.
Ты помнишь, Алеша: изба под Борисовом,
По мертвому плачущий девичий крик,
Седая старуха в салопчике плисовом,
Весь в белом, как на смерть одетый, старик.
Ну что им сказать, чем утешить могли мы их?
Но, горе поняв своим бабьим чутьем,
Ты помнишь, старуха сказала: — Родимые,
Покуда идите, мы вас подождем.
«Мы вас подождем!» — говорили нам пажити.
«Мы вас подождем!» — говорили леса.
Ты знаешь, Алеша, ночами мне кажется,
Что следом за мной их идут голоса.
По русским обычаям, только пожарища
На русской земле раскидав позади,
На наших глазах умирали товарищи,
По-русски рубаху рванув на груди.
Нас пули с тобою пока еще милуют.
Но, трижды поверив, что жизнь уже вся,
Я все-таки горд был за самую милую,
За горькую землю, где я родился,
За то, что на ней умереть мне завещано,
Что русская мать нас на свет родила,
Что, в бой провожая нас, русская женщина
По-русски три раза меня обняла.
1941
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
