Он не приучен улыбаться.
(Не провернуть котлеты вспять).
Что делать? Ведь ему не двадцать
(быть может, даже двадцать пять!)
Сияет бейджик, вновь начищен.
Открыт привычный ноутбук.
Таких, как он, их тьмы, их тыщи.
Шаблонность дел, банальность рук.
Капитализма плотный график.
Привычность жизни одномерной.
Раз не Анталия – ну нафиг!
Забыть, отринуть и отвергнуть.
Что необычно - то опасно.
Ищите в поле дураков!
Ах, нету сладости прекрасней
Чем сладость внутренних оков.
А где-то пляж, прибой, тюлени,
Секвойи, пальмы, всё пучком,
И в Мавзолее вечный Ленин
Грозит буржуям кулачком.
Позёмкой города и сёла
Накрыло. Отзвук бубенцов.
Там молодицы смех весёлый,
Заснежен лес, земля отцов.
А кто-то «топит» за команды.
А кто-то баню топит просто.
Ицылы, Пиренеи, Анды-
И россыпь звёзд, открытый космос…
Театр теней, все люди-ширмы.
Но : если возрастут продажи,
Быть может, основатель фирмы
По голове погладит даже.
Поймёт, приветит и возвысит.
И унесёт с собою в высь…
Предел мечтаний сотен тысяч.
Я не запомнил — на каком ночлеге
Пробрал меня грядущей жизни зуд.
Качнулся мир.
Звезда споткнулась в беге
И заплескалась в голубом тазу.
Я к ней тянулся... Но, сквозь пальцы рея,
Она рванулась — краснобокий язь.
Над колыбелью ржавые евреи
Косых бород скрестили лезвия.
И все навыворот.
Все как не надо.
Стучал сазан в оконное стекло;
Конь щебетал; в ладони ястреб падал;
Плясало дерево.
И детство шло.
Его опресноками иссушали.
Его свечой пытались обмануть.
К нему в упор придвинули скрижали —
Врата, которые не распахнуть.
Еврейские павлины на обивке,
Еврейские скисающие сливки,
Костыль отца и матери чепец —
Все бормотало мне:
— Подлец! Подлец!—
И только ночью, только на подушке
Мой мир не рассекала борода;
И медленно, как медные полушки,
Из крана в кухне падала вода.
Сворачивалась. Набегала тучей.
Струистое точила лезвие...
— Ну как, скажи, поверит в мир текучий
Еврейское неверие мое?
Меня учили: крыша — это крыша.
Груб табурет. Убит подошвой пол,
Ты должен видеть, понимать и слышать,
На мир облокотиться, как на стол.
А древоточца часовая точность
Уже долбит подпорок бытие.
...Ну как, скажи, поверит в эту прочность
Еврейское неверие мое?
Любовь?
Но съеденные вшами косы;
Ключица, выпирающая косо;
Прыщи; обмазанный селедкой рот
Да шеи лошадиный поворот.
Родители?
Но, в сумраке старея,
Горбаты, узловаты и дики,
В меня кидают ржавые евреи
Обросшие щетиной кулаки.
Дверь! Настежь дверь!
Качается снаружи
Обглоданная звездами листва,
Дымится месяц посредине лужи,
Грач вопиет, не помнящий родства.
И вся любовь,
Бегущая навстречу,
И все кликушество
Моих отцов,
И все светила,
Строящие вечер,
И все деревья,
Рвущие лицо,—
Все это встало поперек дороги,
Больными бронхами свистя в груди:
— Отверженный!
Возьми свой скарб убогий,
Проклятье и презренье!
Уходи!—
Я покидаю старую кровать:
— Уйти?
Уйду!
Тем лучше!
Наплевать!
1930
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
