Она листала дворы, города и страны.
До дыр зачитывала всё о любви и изменах.
Сама себе казалась смешной и странной,
но шла вперед от страницы к странице смело.
Делилась жизнь на главы. Летели годы,
сбивая в кровь слова, нагружая плечи.
Она терпела боль, но в любую погоду
читала молитвы тихо и каждый вечер...
На днях рожденья детей оставляла закладки:
то перышко лебединое, то лепесток ромашки.
Улыбалась, читая о том, что всё в порядке.
И вперед забегала, когда становилось страшно.
Шло время, то в радостях кратких, то в бедах и муках -
она читать продолжала по старой привычке.
Иногда перелистывала судьбы детей и внуков,
что-то подчеркивала, что-то брала в кавычки.
Так нежданно пришла к концу своего романа,
листая страны, дворы, города и лица.
Обернула книгу пергаментом воспоминаний
и ушла незаметно, последнюю дочитав страницу...
Так гранит покрывается наледью,
и стоят на земле холода, -
этот город, покрывшийся памятью,
я покинуть хочу навсегда.
Будет теплое пиво вокзальное,
будет облако над головой,
будет музыка очень печальная -
я навеки прощаюсь с тобой.
Больше неба, тепла, человечности.
Больше черного горя, поэт.
Ни к чему разговоры о вечности,
а точнее, о том, чего нет.
Это было над Камой крылатою,
сине-черною, именно там,
где беззубую песню бесплатную
пушкинистам кричал Мандельштам.
Уркаган, разбушлатившись, в тамбуре
выбивает окно кулаком
(как Григорьев, гуляющий в таборе)
и на стеклах стоит босиком.
Долго по полу кровь разливается.
Долго капает кровь с кулака.
А в отверстие небо врывается,
и лежат на башке облака.
Я родился - доселе не верится -
в лабиринте фабричных дворов
в той стране голубиной, что делится
тыщу лет на ментов и воров.
Потому уменьшительных суффиксов
не люблю, и когда постучат
и попросят с улыбкою уксуса,
я исполню желанье ребят.
Отвращенье домашние кофточки,
полки книжные, фото отца
вызывают у тех, кто, на корточки
сев, умеет сидеть до конца.
Свалка памяти: разное, разное.
Как сказал тот, кто умер уже,
безобразное - это прекрасное,
что не может вместиться в душе.
Слишком много всего не вмещается.
На вокзале стоят поезда -
ну, пора. Мальчик с мамой прощается.
Знать, забрили болезного. "Да
ты пиши хоть, сынуль, мы волнуемся".
На прощанье страшнее рассвет,
чем закат. Ну, давай поцелуемся!
Больше черного горя, поэт.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
