Если ты не хочешь, чтобы тебя забыли, как только ты умрешь и сгниешь, пиши достойные книги или совершай поступки, достойные того, чтобы о них писали в книгах
По канавам придорожным на равнинах
ветер лужи морщит с гиканьем и воем.
Эту бешеную осень у камина
переждать куда приятней и покойней,
чем обувку портить, хлюпая по тверди
и погоду матеря противно Богу:
если в голову и влезет мысль о смерти,
то о смерти не в бою и не в дороге.
* * *
Он глядит на нас с икон немым укором —
Им, южанам, здесь, на севере, не любо:
на Рязанщине всегда об эту пору
даже ветры носят бороды и шубы
и цепляются за маковки и шпили
куполов, что понатыкано сверх меры,
позолотою которых мы решили
пустоту задекорировать под веру.
* * *
Мы всё те же, что и в день, когда неспешно
излагал Он нам великое ученье.
Так ли много в этот день дурных и грешных
на великое сподобилось прозренье?
Много ль ищущих, познав слова Нагорной,
обрело себе дорогу под ногами?
Стал ли лучше этот мир, от злобы черный,
увенчавшись куполами да крестами?
* * *
Стонет буря над всемирною тоскою.
Тяжко жить — и помирать, поди, не легше.
Как бы эдак разглядеть, кто за чертою,
той, последней, ожидает нас с усмешкой:
то чело его сияньем озарится
и взовьются чудо-крылья за плечами,
то блеснут в глазах кровавые зарницы
и рога упрутся в сумрак остриями.
* * *
Утром в зеркале не видится изнанка —
нет ни истины, ни сути в отраженьи.
Правда, солнце, я заметил, спозаранку
в наши лица смотрит с явным отвращеньем.
Суетливость да пустые разговоры
наполняют нашу бренную обитель.
Верой, может быть, и можно двигать горы,
только я тех гор продвинутых не видел.
* * *
Воет ветер, как припадочная стерва,
сотрясая небеса над городами.
Посижу еще немного и, наверно,
спать пойду, распотрошив в камине пламя.
И когда погаснет свет в моей квартире,
стихнет буря и звезда блеснет прохладно.
А к утру, глядишь, воздастся в этом мире
мне по вере — белым снегом... Ну и ладно.
Как побил государь
Золотую Орду под Казанью,
Указал на подворье свое
Приходить мастерам.
И велел благодетель,-
Гласит летописца сказанье,-
В память оной победы
Да выстроят каменный храм.
И к нему привели
Флорентийцев,
И немцев,
И прочих
Иноземных мужей,
Пивших чару вина в один дых.
И пришли к нему двое
Безвестных владимирских зодчих,
Двое русских строителей,
Статных,
Босых,
Молодых.
Лился свет в слюдяное оконце,
Был дух вельми спертый.
Изразцовая печка.
Божница.
Угар я жара.
И в посконных рубахах
Пред Иоанном Четвертым,
Крепко за руки взявшись,
Стояли сии мастера.
"Смерды!
Можете ль церкву сложить
Иноземных пригожей?
Чтоб была благолепней
Заморских церквей, говорю?"
И, тряхнув волосами,
Ответили зодчие:
"Можем!
Прикажи, государь!"
И ударились в ноги царю.
Государь приказал.
И в субботу на вербной неделе,
Покрестись на восход,
Ремешками схватив волоса,
Государевы зодчие
Фартуки наспех надели,
На широких плечах
Кирпичи понесли на леса.
Мастера выплетали
Узоры из каменных кружев,
Выводили столбы
И, работой своею горды,
Купол золотом жгли,
Кровли крыли лазурью снаружи
И в свинцовые рамы
Вставляли чешуйки слюды.
И уже потянулись
Стрельчатые башенки кверху.
Переходы,
Балкончики,
Луковки да купола.
И дивились ученые люди,
Зане эта церковь
Краше вилл италийских
И пагод индийских была!
Был диковинный храм
Богомазами весь размалеван,
В алтаре,
И при входах,
И в царском притворе самом.
Живописной артелью
Монаха Андрея Рублева
Изукрашен зело
Византийским суровым письмом...
А в ногах у постройки
Торговая площадь жужжала,
Торовато кричала купцам:
"Покажи, чем живешь!"
Ночью подлый народ
До креста пропивался в кружалах,
А утрами истошно вопил,
Становясь на правеж.
Тать, засеченный плетью,
У плахи лежал бездыханно,
Прямо в небо уставя
Очесок седой бороды,
И в московской неволе
Томились татарские ханы,
Посланцы Золотой,
Переметчики Черной Орды.
А над всем этим срамом
Та церковь была -
Как невеста!
И с рогожкой своей,
С бирюзовым колечком во рту,-
Непотребная девка
Стояла у Лобного места
И, дивясь,
Как на сказку,
Глядела на ту красоту...
А как храм освятили,
То с посохом,
В шапке монашьей,
Обошел его царь -
От подвалов и служб
До креста.
И, окинувши взором
Его узорчатые башни,
"Лепота!" - молвил царь.
И ответили все: "Лепота!"
И спросил благодетель:
"А можете ль сделать пригожей,
Благолепнее этого храма
Другой, говорю?"
И, тряхнув волосами,
Ответили зодчие:
"Можем!
Прикажи, государь!"
И ударились в ноги царю.
И тогда государь
Повелел ослепить этих зодчих,
Чтоб в земле его
Церковь
Стояла одна такова,
Чтобы в Суздальских землях
И в землях Рязанских
И прочих
Не поставили лучшего храма,
Чем храм Покрова!
Соколиные очи
Кололи им шилом железным,
Дабы белого света
Увидеть они не могли.
И клеймили клеймом,
Их секли батогами, болезных,
И кидали их,
Темных,
На стылое лоно земли.
И в Обжорном ряду,
Там, где заваль кабацкая пела,
Где сивухой разило,
Где было от пару темно,
Где кричали дьяки:
"Государево слово и дело!"-
Мастера Христа ради
Просили на хлеб и вино.
И стояла их церковь
Такая,
Что словно приснилась.
И звонила она,
Будто их отпевала навзрыд,
И запретную песню
Про страшную царскую милость
Пели в тайных местах
По широкой Руси
Гусляры.
1938
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
