Склонилась к озеру стыдливая луна,
решив в который раз собой полюбоваться,
но волны плещутся и в бликах аберраций
её лучей дорожка зыбкая видна,
и тут же начинает в темноте казаться,
что это рыбы дружно подняли́сь со дна,
плывут сомнамбулами к свету в чарах сна,
а сверху де́вица, воды касаясь пальцем,
заклятья шепчет, начинает растворяться –
в большую рыбу превращается она.
Склонилась к озеру луна, она грустна,
заклятья искренние шепчет незаметно,
сверкнув в цепочке звёзд прекрасным амулетом,
надежд на лучшее в судьбе земли полна,
глаза её к себе манят волшебным светом,
что тоже входит в ритуал, сводя с ума
всех, кто следит за нею, в ночь уходит тьма,
и тени, словно змеи, уползают следом,
грозясь отчаянной кудеснице при этом,
что та в защитниках нуждается сама.
Округлый о́берег сияет в вышине,
на землю спутниками тьмы ложатся тени,
в воде колеблется, чаруя, отраженье,
сияет знаком тайным в полной тишине,
душа, в надежде замерев, ждёт озаренья,
желая к свету быть причастной, от волненья
к истоку жизни устремляется вовне,
и я, отбросив прочь ненужные сомненья,
твержу ликующе под ритм сердцебиенья,
что свет, источник жизни, зреет и во мне!
Меня преследуют две-три случайных фразы,
Весь день твержу: печаль моя жирна...
О Боже, как жирны и синеглазы
Стрекозы смерти, как лазурь черна.
Где первородство? где счастливая повадка?
Где плавкий ястребок на самом дне очей?
Где вежество? где горькая украдка?
Где ясный стан? где прямизна речей,
Запутанных, как честные зигзаги
У конькобежца в пламень голубой, —
Морозный пух в железной крутят тяге,
С голуботвердой чокаясь рекой.
Ему солей трехъярусных растворы,
И мудрецов германских голоса,
И русских первенцев блистательные споры
Представились в полвека, в полчаса.
И вдруг открылась музыка в засаде,
Уже не хищницей лиясь из-под смычков,
Не ради слуха или неги ради,
Лиясь для мышц и бьющихся висков,
Лиясь для ласковой, только что снятой маски,
Для пальцев гипсовых, не держащих пера,
Для укрупненных губ, для укрепленной ласки
Крупнозернистого покоя и добра.
Дышали шуб меха, плечо к плечу теснилось,
Кипела киноварь здоровья, кровь и пот —
Сон в оболочке сна, внутри которой снилось
На полшага продвинуться вперед.
А посреди толпы стоял гравировальщик,
Готовясь перенесть на истинную медь
То, что обугливший бумагу рисовальщик
Лишь крохоборствуя успел запечатлеть.
Как будто я повис на собственных ресницах,
И созревающий и тянущийся весь, —
Доколе не сорвусь, разыгрываю в лицах
Единственное, что мы знаем днесь...
16 января 1934
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
