Лежит под белым снегом чёрный день,
у фонарей мучительно мигрень,
мигая газом, гасит свет в плафонах.
Невесть, но где-то лучше, чем мы здесь,
что грезь об Эквадоре, что не грезь,
а дома — муж в тельняшке и кальсонах.
От тропика до тропика дыша
арабикой, смущается душа
и требует любви погорячее
в широтах, где у сосен стынет кровь,
коры торосы твёрдые вспоров,
пугливо пузырями янтарея.
Не выпасть бы случайно на зеро,
арканом перевёрнутым таро
поймать расклад на будущее — «пусто».
В кофейной черноте настороже
лежит судьба в коротком неглиже
в густой интерпретации робусты.
Я, я, я. Что за дикое слово!
Неужели вон тот - это я?
Разве мама любила такого,
Желто-серого, полуседого
И всезнающего, как змея?
Разве мальчик, в Останкине летом
Танцевавший на дачных балах,
Это я, тот, кто каждым ответом
Желторотым внушает поэтам
Отвращение, злобу и страх?
Разве тот, кто в полночные споры
Всю мальчишечью вкладывал прыть,
Это я, тот же самый, который
На трагические разговоры
Научился молчать и шутить?
Впрочем - так и всегда на средине
Рокового земного пути:
От ничтожной причины - к причине,
А глядишь - заплутался в пустыне,
И своих же следов не найти.
Да, меня не пантера прыжками
На парижский чердак загнала.
И Виргилия нет за плечами
Только есть одиночество - в раме
Говорящего правду стекла.
1924
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
