Глубинка осени-
листья,листья,листья и
в бульоне луж - облака...
1. В отогретую флейту берёз
В зимнем лесу
Бог неприметен
Прячется в сердцевине
Потрескивающих деревьев
А с притоком влаги
От загрубелых корней
Разбегается
По стволу
По веткам
По жилам
К нарывающим
Почкам будущего
Где жизнь тепло любит
Где ранней весной
Клейкими листочками
Нового бытия Бог
Вдыхает ноты капели
2. Верхом на яблоне
Время повзрослело
И отправилось путешествовать
Верхом на яблоне
По временам года:
То прошелестит молодым листочком,
То упадет оземь плодом созревшим,
То зависнет под луной
Снежной шапкой, отражая небо,
А то замрёт сухостоем-
Поводырём для ветра…
Иногда, как Господь Бог,
Заснёт в жаркий день
Плодоношения в тени кроны,
С любопытством наблюдая
Как целуются двое
Под вечно цветущим
Деревом-путешественником…
3.На пляже
В толпе червяк становится драконом…
Из дневника
________________________
Мы познакомились у реки.
Она протянула мне яблоко.
– Мытое? – спросил я.
– Конечно, – улыбнулась ты,
но на всякий случай
протёрла плод влажной ладонью.
Я взял румяное яблоко и
надкусил его так сильно,
что даже тебе в лицо брызнул сок.
– Ой, – вскрикнула ты, – не ешь его,
там внутри червяк!
Я рассмотрел яблоко
и увидел уползающего червя,
который норовил спрятаться в мякоти.
– Это не червяк, – пошутил я.
– Это наш с тобой змей-искуситель!
И ты одобрительно рассмеялась!
4.Биография абрикоса
- Расскажи о себе,- попросил я состарившееся под окном дерево.
- Да что рассказывать… вся жизнь связана с тобой.
Давным-давно маленьким мальчиком
детской лопаткой ты выкопал крохотную ямку и
бросил в неё косточку абрикоса,
который только что с аппетитом съел.
- Ничего не вырастет,- скептически заметила твоя мама.
- Буду поливать,- возразил ты.
И я проросло.
Весной и летом ты ухаживал за мной, а
когда выпал первый снег - ты укутал меня в его плащаницу.
С тех пор мы стали друзьями.
Я провожало тебя в детский сад и школу, а
когда ты полюбил девочку из нашего двора, только я понимало твои волнения.
Потом случилась маленькая война в далекой стране, и
мы вместе с девочкой тебя ждали...
Когда ты вернулся, была большая свадьба,
у тебя появились дети, и
они лазили по моим веткам - иногда ломали, но я терпело...
Потому что всегда был ты - готовый меня лечить!
С друзьями на пустыре ты посадил новый сад вокруг меня, но
я осталось твоим старшим деревом,
возле которого ты проводил короткие минуты отдыха,
рассказывая мне о жизни,
протекающей уже за пределами моего зрения…
Но пришли чужие активные люди и
решили спилить наш сад, чтобы
построить большой дом для других...
Ты сначала сопротивлялся и даже плакал, а
после согласился - ведь людям, которых ты тоже любил,
нужно было где-то жить...
Однако ты сумел отстоять мое право на существование и
я осталось стоять и плодоносить под твоим окном...
Теперь чужие дети стали лазить по мне,
ломали ветки, но ты терпеливо лечил и восстанавливал любимое дерево...
Однажды ты опять уехал. Оказалось навсегда.
Всего несколько раз ты приезжал
на похороны сначала мамы, потом бабушки и
подолгу стоял рядом со мной, рассказывая
как живётся в неведомом мне краю, под
таинственным названием – Заполярье.
Пришло время, когда приезжать уже не было смысла –
всех родных увезли на кладбище...
Но ты всё-равно помнил обо мне в далеком холодном городе,
и я чувствовало твою тоску и ждало,
когда ты еще хоть разок появишься под моей кроной.
И вот ты снова здесь и сейчас.
А я, посмотри, – совсем одряхлело,
весной на мне и цветы бывают редко, а
уж плоды даже не завязываются.
Меня опять хотят спилить,
чтобы расчистить двор для нового дерева, и
я знаю, что на этот раз ты мне уже не поможешь.
Понимаю, это будет тяжелый,
но все же счастливый день!
Ты тоже, как и я - стар!
И мы оба стали здесь лишними!
Но хочу сказать тебе, только тебе, спасибо за всю мою жизнь!
Приходи погреться к костру из моих поленьев!
И не забудь бросить косточку в остываюший пепел.
Она прорастёт, чтобы снова ждать тебя деревом тут.
5.Каждое лето одно и тоже
Каждое лето регулярно хожу в соседний дом,
хозяйка которого уезжает в отпуск на Украину,
и поливаю комнатные цветы...
Каждое лето одно и тоже -
дерево лимона за несколько дней печали
резко сбрасывает пожелтевшую листву,
а потом, нехотя привыкнув ко мне,
снова набирает зелень!
Дерево, словно делая одолжение,
потихоньку зацветает и даже формирует
новые крохотные завязи плодов..
Но крупные лимоны, готовые к созреванию,
продолжают бастовать и отказываются набирать
приятную желтизну спелости ...
Плоды, словно прознали, что обещаны поливальщику
в качестве оплаты и в молчаливом протесте норовят,
сохраняя преданность, продержаться
до возвращения хозяйки домой...
6. Гимн зеленых
Дубы, клены, ясени, ели,
яблони, груши, вишни, абрикосы –
все деревья объединились
в партию зеленых.
- Скоро выборы
солнцеликого! – распространили
заявление. – И мы не должны
ждать милости от природы.
Взять власть – вот наша задача!
Слева – ботанический,
Справа – вишневый сады.
В центре – рощи, дубравы
и парки с транспарантами:
“И НА МАРСЕ БУДУТ ЯБЛОНИ ЦВЕСТИ!”
А мне все равно –
пусть победят в России деревья.
Желательно – фруктовые!
ПОСЛЕСЛОВИЕ
Опавший листок
Ищет места под крышей
У дома в саду!
Здесь, на земле,
где я впадал то в истовость, то в ересь,
где жил, в чужих воспоминаньях греясь,
как мышь в золе,
где хуже мыши
глодал петит родного словаря,
тебе чужого, где, благодаря
тебе, я на себя взираю свыше,
уже ни в ком
не видя места, коего глаголом
коснуться мог бы, не владея горлом,
давясь кивком
звонкоголосой падали, слюной
кропя уста взамен кастальской влаги,
кренясь Пизанской башнею к бумаге
во тьме ночной,
тебе твой дар
я возвращаю – не зарыл, не пропил;
и, если бы душа имела профиль,
ты б увидал,
что и она
всего лишь слепок с горестного дара,
что более ничем не обладала,
что вместе с ним к тебе обращена.
Не стану жечь
тебя глаголом, исповедью, просьбой,
проклятыми вопросами – той оспой,
которой речь
почти с пелен
заражена – кто знает? – не тобой ли;
надежным, то есть, образом от боли
ты удален.
Не стану ждать
твоих ответов, Ангел, поелику
столь плохо представляемому лику,
как твой, под стать,
должно быть, лишь
молчанье – столь просторное, что эха
в нем не сподобятся ни всплески смеха,
ни вопль: «Услышь!»
Вот это мне
и блазнит слух, привыкший к разнобою,
и облегчает разговор с тобою
наедине.
В Ковчег птенец,
не возвратившись, доказует то, что
вся вера есть не более, чем почта
в один конец.
Смотри ж, как, наг
и сир, жлоблюсь о Господе, и это
одно тебя избавит от ответа.
Но это – подтверждение и знак,
что в нищете
влачащий дни не устрашится кражи,
что я кладу на мысль о камуфляже.
Там, на кресте,
не возоплю: «Почто меня оставил?!»
Не превращу себя в благую весть!
Поскольку боль – не нарушенье правил:
страданье есть
способность тел,
и человек есть испытатель боли.
Но то ли свой ему неведом, то ли
ее предел.
___
Здесь, на земле,
все горы – но в значении их узком -
кончаются не пиками, но спуском
в кромешной мгле,
и, сжав уста,
стигматы завернув свои в дерюгу,
идешь на вещи по второму кругу,
сойдя с креста.
Здесь, на земле,
от нежности до умоисступленья
все формы жизни есть приспособленье.
И в том числе
взгляд в потолок
и жажда слиться с Богом, как с пейзажем,
в котором нас разыскивает, скажем,
один стрелок.
Как на сопле,
все виснет на крюках своих вопросов,
как вор трамвайный, бард или философ -
здесь, на земле,
из всех углов
несет, как рыбой, с одесной и с левой
слиянием с природой или с девой
и башней слов!
Дух-исцелитель!
Я из бездонных мозеровских блюд
так нахлебался варева минут
и римских литер,
что в жадный слух,
который прежде не был привередлив,
не входят щебет или шум деревьев -
я нынче глух.
О нет, не помощь
зову твою, означенная высь!
Тех нет объятий, чтоб не разошлись
как стрелки в полночь.
Не жгу свечи,
когда, разжав железные объятья,
будильники, завернутые в платья,
гремят в ночи!
И в этой башне,
в правнучке вавилонской, в башне слов,
все время недостроенной, ты кров
найти не дашь мне!
Такая тишь
там, наверху, встречает златоротца,
что, на чердак карабкаясь, летишь
на дно колодца.
Там, наверху -
услышь одно: благодарю за то, что
ты отнял все, чем на своем веку
владел я. Ибо созданное прочно,
продукт труда
есть пища вора и прообраз Рая,
верней – добыча времени: теряя
(пусть навсегда)
что-либо, ты
не смей кричать о преданной надежде:
то Времени, невидимые прежде,
в вещах черты
вдруг проступают, и теснится грудь
от старческих морщин; но этих линий -
их не разгладишь, тающих как иней,
коснись их чуть.
Благодарю...
Верней, ума последняя крупица
благодарит, что не дал прилепиться
к тем кущам, корпусам и словарю,
что ты не в масть
моим задаткам, комплексам и форам
зашел – и не предал их жалким формам
меня во власть.
___
Ты за утрату
горазд все это отомщеньем счесть,
моим приспособленьем к циферблату,
борьбой, слияньем с Временем – Бог весть!
Да полно, мне ль!
А если так – то с временем неблизким,
затем что чудится за каждым диском
в стене – туннель.
Ну что же, рой!
Рой глубже и, как вырванное с мясом,
шей сердцу страх пред грустною порой,
пред смертным часом.
Шей бездну мук,
старайся, перебарщивай в усердьи!
Но даже мысль о – как его! – бессмертьи
есть мысль об одиночестве, мой друг.
Вот эту фразу
хочу я прокричать и посмотреть
вперед – раз перспектива умереть
доступна глазу -
кто издали
откликнется? Последует ли эхо?
Иль ей и там не встретится помеха,
как на земли?
Ночная тишь...
Стучит башкой об стол, заснув, заочник.
Кирпичный будоражит позвоночник
печная мышь.
И за окном
толпа деревьев в деревянной раме,
как легкие на школьной диаграмме,
объята сном.
Все откололось...
И время. И судьба. И о судьбе...
Осталась только память о себе,
негромкий голос.
Она одна.
И то – как шлак перегоревший, гравий,
за счет каких-то писем, фотографий,
зеркал, окна, -
исподтишка...
и горько, что не вспомнить основного!
Как жаль, что нету в христианстве бога -
пускай божка -
воспоминаний, с пригоршней ключей
от старых комнат – идолища с ликом
старьевщика – для коротанья слишком
глухих ночей.
Ночная тишь.
Вороньи гнезда, как каверны в бронхах.
Отрепья дыма роются в обломках
больничных крыш.
Любая речь
безадресна, увы, об эту пору -
чем я сумел, друг-небожитель, спору
нет, пренебречь.
Страстная. Ночь.
И вкус во рту от жизни в этом мире,
как будто наследил в чужой квартире
и вышел прочь!
И мозг под током!
И там, на тридевятом этаже
горит окно. И, кажется, уже
не помню толком,
о чем с тобой
витийствовал – верней, с одной из кукол,
пересекающих полночный купол.
Теперь отбой,
и невдомек,
зачем так много черного на белом?
Гортань исходит грифелем и мелом,
и в ней – комок
не слов, не слез,
но странной мысли о победе снега -
отбросов света, падающих с неба, -
почти вопрос.
В мозгу горчит,
и за стеною в толщину страницы
вопит младенец, и в окне больницы
старик торчит.
Апрель. Страстная. Все идет к весне.
Но мир еще во льду и в белизне.
И взгляд младенца,
еще не начинавшего шагов,
не допускает таянья снегов.
Но и не деться
от той же мысли – задом наперед -
в больнице старику в начале года:
он видит снег и знает, что умрет
до таянья его, до ледохода.
март – апрель 1970
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
