Согнали моих стариков и старух
с насиженных мест, что на "блошке",
как-будто бы мало в их жизни разрух,
и каждый "с серебряной ложкой".
Не видно старья и домашних цветов,
шаров шишковатой маклюры,
нет семечек, "цацек", котят и щенков.
Ушли типажи и натуры.
А так я любила блошиный их ряд,
старух неприветливых серых,
дедков, что два слова не молвят подряд,
а если уж молвят - то перлы.
Согнали с Херсонской негнущийся люд,
найдя в оправданье увёртку,
мол, дескать, порядок нужны и уют
для дивного града-курорта.
А эти? Да, что там! Другие придут.
Чего по неумному злиться!
Другие понятно... но где я найду
ТАКИЕ страны моей лица.
На розвальнях, уложенных соломой,
Едва прикрытые рогожей роковой,
От Воробьевых гор до церковки знакомой
Мы ехали огромною Москвой.
А в Угличе играют дети в бабки
И пахнет хлеб, оставленный в печи.
По улицам меня везут без шапки,
И теплятся в часовне три свечи.
Не три свечи горели, а три встречи —
Одну из них сам Бог благословил,
Четвертой не бывать, а Рим далече,
И никогда он Рима не любил.
Ныряли сани в черные ухабы,
И возвращался с гульбища народ.
Худые мужики и злые бабы
Переминались у ворот.
Сырая даль от птичьих стай чернела,
И связанные руки затекли;
Царевича везут, немеет страшно тело —
И рыжую солому подожгли.
Март 1916
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
