А улицам – ни края, ни конца.
И носишь за собою одеяло,
Укутавшись в доверие отца.
Ну, вот и всё, и перезимовала.
И устье растрепавшихся дорог,
В уста целуя, сплёвываешь – горько.
Не пух, не прах и не переполох,
Себя распознаешь в себе – и только.
Светло за дверью. Может быть, прости,
Запеленаем всё это, как стих.
И больше ничего - ни дня, ни слова.
Так выживают, ничего такого.
Но ты всё говоришь, ты говоришь,
В висках литое зарево горит,
И прорастает что-то, крылья что ли.
И не понять, что правильнее больно,
И кто кого из нас приговорит.
Обычно мне хватает трёх ударов.
Второй всегда по пальцу, бляха-муха,
а первый и последний по гвоздю.
Я знаю жизнь. Теперь ему висеть
на этой даче до скончанья века,
коробиться от сырости, желтеть
от солнечных лучей и через год,
просроченному, сделаться причиной
неоднократных недоразумений,
смешных или печальных, с водевильным
оттенком.
Снять к чертям — и на растопку!
Но у кого поднимется рука?
А старое приспособленье для
учёта дней себя ещё покажет
и время уместит на острие
мгновения.
Какой-то здешний внук,
в летах, небритый, с сухостью во рту,
в каком-нибудь две тысячи весёлом
году придёт со спутницей в музей
(для галочки, Европа, как-никак).
Я знаю жизнь: музей с похмелья — мука,
осмотр шедевров через не могу.
И вдруг он замечает, бляха-муха,
охотников. Тех самых. На снегу.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
