В ходе кровопролитных боев под Ленинградом за обладание Синявинскими высотами лоб в лоб столкнулись советские штрафроты и немецкие штрафбаты, так называемые «пятисотые» 36 дивизии СС
Это утро для многих окажется злым,
Не случайно «штраф-батя» припомнил «мамашу».
Жди команды ломиться к траншеям чужим,
Оставляя еще не обжитые наши.
Добежать и порвать – вот и весь разговор.
Повезёт – пронесёт! Не шугайся, босота!
Наша главная цель – прорубить коридор.
Расширять его будет царица-пехота.
В этом поле у роты своя борозда.
Все, как есть, - на виду! В деле – каждый отдельный!
Подари нам удачу, слепая звезда,
Охрани «алюминевый» крестик нательный.
Смертник просто обязан уметь выживать.
Да, оно – погибать - никому неохота!
Но ведь кто-то же должен «под ноль» рассчитать
Эти серые, в липком тумане высоты.
И у малых побед дорогая цена.
Целина здесь пропитана «кровью и потом».
По земле колесом покатилась война.
А она для солдат – полевая работа.
Нам приказ два-два-семь заменяет срока,
А согласно ему, прокурору в обратку,
Искупившему кровью зека вне УК
За три месяца Родина спишет «десятку».
Им задачу диктует похожий указ,
Лишь обкатанный в деле значительно раньше.
Арестантов ссылают на боезапас,
А послать на Восток – все равно, что подальше.
Там за облаком гари качает весы
Батальон из ударно-штрафной «пятисотой».
Им для жизни отпущены те же часы,
А кровавое марево - той же работой.
Обгорелые, серые волки войны,
Боевые заплаты для дыр обороны.
Только взгляд у них зверский и с той стороны
На доктрину, с которой мы близко знакомы.
Их бросают в котел, не срывая погон,
Им штрафная стезя приговором без срока.
Те, кто врежется в этот железный заслон,
Знают точно - «заруба» с такими жестока.
Приземлим их на грешную землю с высот.
Волчья кровь одного с человеческой цвета.
Уходящие с этого света на тот,
Разделились по разные стороны света.
- Ротам слушать приказ: по команде – за мной!
И ни шагу назад! Как в указе наркома.
Чтобы кто-то однажды вернулся домой,
Мы, укрывшись туманом, отходим от дома.
Потому что искусство поэзии требует слов,
я - один из глухих, облысевших, угрюмых послов
второсортной державы, связавшейся с этой,-
не желая насиловать собственный мозг,
сам себе подавая одежду, спускаюсь в киоск
за вечерней газетой.
Ветер гонит листву. Старых лампочек тусклый накал
в этих грустных краях, чей эпиграф - победа зеркал,
при содействии луж порождает эффект изобилья.
Даже воры крадут апельсин, амальгаму скребя.
Впрочем, чувство, с которым глядишь на себя,-
это чувство забыл я.
В этих грустных краях все рассчитано на зиму: сны,
стены тюрем, пальто, туалеты невест - белизны
новогодней, напитки, секундные стрелки.
Воробьиные кофты и грязь по числу щелочей;
пуританские нравы. Белье. И в руках скрипачей -
деревянные грелки.
Этот край недвижим. Представляя объем валовой
чугуна и свинца, обалделой тряхнешь головой,
вспомнишь прежнюю власть на штыках и казачьих нагайках.
Но садятся орлы, как магнит, на железную смесь.
Даже стулья плетеные держатся здесь
на болтах и на гайках.
Только рыбы в морях знают цену свободе; но их
немота вынуждает нас как бы к созданью своих
этикеток и касс. И пространство торчит прейскурантом.
Время создано смертью. Нуждаясь в телах и вещах,
свойства тех и других оно ищет в сырых овощах.
Кочет внемлет курантам.
Жить в эпоху свершений, имея возвышенный нрав,
к сожалению, трудно. Красавице платье задрав,
видишь то, что искал, а не новые дивные дивы.
И не то чтобы здесь Лобачевского твердо блюдут,
но раздвинутый мир должен где-то сужаться, и тут -
тут конец перспективы.
То ли карту Европы украли агенты властей,
то ль пятерка шестых остающихся в мире частей
чересчур далека. То ли некая добрая фея
надо мной ворожит, но отсюда бежать не могу.
Сам себе наливаю кагор - не кричать же слугу -
да чешу котофея...
То ли пулю в висок, словно в место ошибки перстом,
то ли дернуть отсюдова по морю новым Христом.
Да и как не смешать с пьяных глаз, обалдев от мороза,
паровоз с кораблем - все равно не сгоришь от стыда:
как и челн на воде, не оставит на рельсах следа
колесо паровоза.
Что же пишут в газетах в разделе "Из зала суда"?
Приговор приведен в исполненье. Взглянувши сюда,
обыватель узрит сквозь очки в оловянной оправе,
как лежит человек вниз лицом у кирпичной стены;
но не спит. Ибо брезговать кумполом сны
продырявленным вправе.
Зоркость этой эпохи корнями вплетается в те
времена, неспособные в общей своей слепоте
отличать выпадавших из люлек от выпавших люлек.
Белоглазая чудь дальше смерти не хочет взглянуть.
Жалко, блюдец полно, только не с кем стола вертануть,
чтоб спросить с тебя, Рюрик.
Зоркость этих времен - это зоркость к вещам тупика.
Не по древу умом растекаться пристало пока,
но плевком по стене. И не князя будить - динозавра.
Для последней строки, эх, не вырвать у птицы пера.
Неповинной главе всех и дел-то, что ждать топора
да зеленого лавра.
Декабрь 1969
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
