бирюза слёз
берёзовый сок
подземная нежность
метла дворников выметает нам уши
дятлы долбят моцарта
в этом лучшем из миров
что-то идёт неверно
меняй походку
включай джаз
сажай сено
иногда оно расцветает женскими папоротниками
иногда – мужчинной вознёй
выбирай что лучше
тибетские монахи медленно прожаривают солнце в своих лысинах
гималайские медведи медленно вычёсывают детей из пасти
этот мир всегда кажется фиолетовым
независимо от того
сколько синяков у тебя остаётся
волчьи билеты в белом сквозняке поляны
коммунальные права в птичьей дыре мегаполиса
билеты к далай-ламе
билеты к домой-к-маме
билеты к до-после-того-что-было
давай нарисуем их ещё раз
давай потеряем их ещё раз
давай проверим как нас накажут
по-жа-луй-ста
этот мир всегда кажется фиолетовым
даже когда – нежно
перестань кружить
выключай газон
коси музыку
моцарт идёт в тибет пешком из прихожей
он опаздывает
вода переливающаяся на кафель ещё помнит
какие перья плавали
в реке без названия
в нашей генетической памяти
не остаётся ничего
кроме музыки
но и та от нас косит
у этих часов – выражение лиц тибетских монахов
у этих ковров – небритость гималайских медведей
влетевший в балкон голубь
знает о нас что-то страшное
но никогда не признается
будущие жильцы узнают о нас
только по фиолетовой крови
но им будет фиолетово милый
абсолютно фи-о-летово
Я завещаю правнукам записки,
Где высказана будет без опаски
Вся правда об Иерониме Босхе.
Художник этот в давние года
Не бедствовал, был весел, благодушен,
Хотя и знал, что может быть повешен
На площади, перед любой из башен,
В знак приближенья Страшного суда.
Однажды Босх привел меня в харчевню.
Едва мерцала толстая свеча в ней.
Горластые гуляли палачи в ней,
Бесстыжим похваляясь ремеслом.
Босх подмигнул мне: "Мы явились, дескать,
Не чаркой стукнуть, не служанку тискать,
А на доске грунтованной на плоскость
Всех расселить в засол или на слом".
Он сел в углу, прищурился и начал:
Носы приплюснул, уши увеличил,
Перекалечил каждого и скрючил,
Их низость обозначил навсегда.
А пир в харчевне был меж тем в разгаре.
Мерзавцы, хохоча и балагуря,
Не знали, что сулит им срам и горе
Сей живописи Страшного суда.
Не догадалась дьяволова паства,
Что честное, веселое искусство
Карает воровство, казнит убийство.
Так это дело было начато.
Мы вышли из харчевни рано утром.
Над городом, озлобленным и хитрым,
Шли только тучи, согнанные ветром,
И загибались медленно в ничто.
Проснулись торгаши, монахи, судьи.
На улице калякали соседи.
А чертенята спереди и сзади
Вели себя меж них как Господа.
Так, нагло раскорячась и не прячась,
На смену людям вылезала нечисть
И возвещала горькую им участь,
Сулила близость Страшного суда.
Художник знал, что Страшный суд напишет,
Пред общим разрушеньем не опешит,
Он чувствовал, что время перепашет
Все кладбища и пепелища все.
Он вглядывался в шабаш беспримерный
На черных рынках пошлости всемирной.
Над Рейном, и над Темзой, и над Марной
Он видел смерть во всей ее красе.
Я замечал в сочельник и на пасху,
Как у картин Иеронима Босха
Толпились люди, подходили близко
И в страхе разбегались кто куда,
Сбегались вновь, искали с ближним сходство,
Кричали: "Прочь! Бесстыдство! Святотатство!"
Во избежанье Страшного суда.
4 января 1957
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
