Смотри, какой ненастный и несносный
сегодня день. Приходит високосный
февраль ‒ плеваться будем на день дольше.
Нет чтоб объезды, как в соседней Польше.
Что? Не граничим? Я забыл, наверно.
Я честен с нею был и откровенно
вещал про не помытую посуду
по телефону ‒ знал, что не осудит.
Уже не вместе ‒ это лишь начало.
С утра гулял у старого причала.
Там лёд, а уток в полынье огромной
никто не ловит. Вот бы вероломно
на них напасть. Устроить сытный ужин.
Но одному и крокодил не нужен.
Да, пошутил. Я мясом не питаюсь,
жру только рис, как истинный китаец.
Ну, подгорел – так это не опасно.
Я пил вчера весь вечер с бывшей классной.
В ней классного, конечно, не осталось.
Она ушла, ссылаясь на усталость.
А я пошёл по облакам и лужам.
Мне был никто по-прежнему не нужен.
А я ходил по небу и сугробам:
февраль, однако. Помнишь, как мы оба
хотели достучаться до... Не надо.
Я для тебя оставил мармелад и...
Повесил трубку. Снова не случилось.
Опять не позвонил, а сердце билось
в чужих краях - так далеко отсюда -
где безупречно вымыта посуда,
где, может быть, у схожего причала
ты всё забудешь и начнёшь сначала.
От отца мне остался приёмник — я слушал эфир.
А от брата остались часы, я сменил ремешок
и носил, и пришла мне догадка, что я некрофил,
и припомнилось шило и вспоротый шилом мешок.
Мне осталась страна — добрым молодцам вечный наказ.
Семерых закопают живьём, одному повезёт.
И никак не пойму, я один или семеро нас.
Вдохновляет меня и смущает такой эпизод:
как Шопена мой дед заиграл на басовой струне
и сказал моей маме: «Мала ещё старших корить.
Я при Сталине пожил, а Сталин загнулся при мне.
Ради этого, деточка, стоило бросить курить».
Ничего не боялся с Трёхгорки мужик. Почему?
Потому ли, как думает мама, что в тридцать втором
ничего не бояться сказала цыганка ему.
Что случится с Иваном — не может случиться с Петром.
Озадачился дед: «Как известны тебе имена?!»
А цыганка за дверь, он вдогонку а дверь заперта.
И тюрьма и сума, а потом мировая война
мордовали Ивана, уча фатализму Петра.
Что печатными буквами писано нам на роду —
не умеет прочесть всероссийский народный Смирнов.
«Не беда, — говорит, навсегда попадая в беду, —
где-то должен быть выход». Ба-бах. До свиданья, Смирнов.
Я один на земле, до смешного один на земле.
Я стою как дурак, и стрекочут часы на руке.
«Береги свою голову в пепле, а ноги в тепле» —
я сберёг. Почему ж ты забыл обо мне, дураке?
Как юродствует внук, величаво немотствует дед.
Умирает пай-мальчик и розгу целует взасос.
Очертанья предмета надёжно скрывают предмет.
Вопрошает ответ, на вопрос отвечает вопрос.
1995
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
