*
Сад и гора вдали -
где человек восходит
по склону цветка.
*
Глаза зеркальной рыбы
(она выпускает волшебные пузыри)
разбросаны по всем ее сторонам:
воображаемым и существующим -
последовательно и одновременно.
В одном из пузырей замечаешь себя,
цепляешь пальцами и извлекаешь связанные с собой
дни (которые нельзя точно назвать),
места (в них можно попасть теперь только - так),
лица (имеющие сходство лишь с памятью о них) -
всю эту бесконечную цепь,
она держит тебя у земли, у берега,
не даёт отвернуться от волны,
убрать с виска прядь,
заставляет тонуть.
То, что знает себя,
не готово себя узнать.
То же, что чувствует зверь,
когда ветка хрустит под ним -
разочарование от преодоленного напрасно,
мгновенное ощущение всей
когда-либо выпадавшей шерсти.
Перевернутый материнской лапой, как пушинка.
Травы примятые ей...
*
Рвётся в комнату
с тапкой в зубах
собака.
Булькает при наклоне
бутылка вина.
Песнь океана - к уху:
внутри пустота и морось -
раковина, изогнутая
как память
о том, что
буднями было.
*
Вот витрина, где взгляд пронизает окно,
отражаются поручни-кости.
Видишь - рыба проходит сквозь петли на дно,
старичок нависает над тростью.
И толпа безмятежно и тихо стоит,
не мечтая добраться до дома,
и фонарь полумертвый горит,
освещая
еловую
ветку.
*
Складывая лапки,
умирающий шмель
становится цветком.
Юрка, как ты сейчас в Гренландии?
Юрка, в этом что-то неладное,
если в ужасе по снегам
скачет крови
живой стакан!
Страсть к убийству, как страсть к зачатию,
ослепленная и зловещая,
она нынче вопит: зайчатины!
Завтра взвоет о человечине...
Он лежал посреди страны,
он лежал, трепыхаясь слева,
словно серое сердце леса,
тишины.
Он лежал, синеву боков
он вздымал, он дышал пока еще,
как мучительный глаз,
моргающий,
на печальной щеке снегов.
Но внезапно, взметнувшись свечкой,
он возник,
и над лесом, над черной речкой
резанул
человечий
крик!
Звук был пронзительным и чистым, как
ультразвук
или как крик ребенка.
Я знал, что зайцы стонут. Но чтобы так?!
Это была нота жизни. Так кричат роженицы.
Так кричат перелески голые
и немые досель кусты,
так нам смерть прорезает голос
неизведанной чистоты.
Той природе, молчально-чудной,
роща, озеро ли, бревно —
им позволено слушать, чувствовать,
только голоса не дано.
Так кричат в последний и в первый.
Это жизнь, удаляясь, пела,
вылетая, как из силка,
в небосклоны и облака.
Это длилось мгновение,
мы окаменели,
как в остановившемся кинокадре.
Сапог бегущего завгара так и не коснулся земли.
Четыре черные дробинки, не долетев, вонзились
в воздух.
Он взглянул на нас. И — или это нам показалось
над горизонтальными мышцами бегуна, над
запекшимися шерстинками шеи блеснуло лицо.
Глаза были раскосы и широко расставлены, как
на фресках Дионисия.
Он взглянул изумленно и разгневанно.
Он парил.
Как бы слился с криком.
Он повис...
С искаженным и светлым ликом,
как у ангелов и певиц.
Длинноногий лесной архангел...
Плыл туман золотой к лесам.
"Охмуряет",— стрелявший схаркнул.
И беззвучно плакал пацан.
Возвращались в ночную пору.
Ветер рожу драл, как наждак.
Как багровые светофоры,
наши лица неслись во мрак.
1963
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
