Они научили меня, расставаясь утром, прощаться навсегда,
Превращаться в камень при встрече с фотонами,
Крошиться, раздвигая губы в улыбке, теряться в толпе,
И медленно-медленно размягчаться глиной
Под нежным давлением участливых взглядов.
Когда теряешь всё, то нечего больше терять,
Тогда сворачиваешься ёжиком,
упираешься взглядом в себя
и ничего не остаётся, как
начать любить и доверять
тому, кто перед глазами.
***
На спинах вьючных мостов отправляемся в нежность,
Целуясь, в плиту неминуемо въедет плита,
Весны магнитуда тряхнёт не по-детски, конечно,
И юные души и тех, что зовутся «в летах».
Рассыплются крепости снежных больных одиночеств:
– А шо ви хатели? Сегодня и вечность не та.
Всплывёт «сеньорита» откуда-то, «buenas noches»,
И по холодам надоевшим — ручьями пьета.
Уж сколько написано, сказано, спето и спито.
Казалось — молчи, не витийствуй… метлой помаши.
Но в плоскость любви ежегодно влипает орбита —
Склоняют склонения, падают вверх падежи.
Из гумуса чувств поднатужиться, выдавить… кактус.
Блуждать по вселенной, пугая своей наготой.
И вдруг повернуться немного, всего лишь на градус —
Сдвоиться в систему с другой одинокой звездой.
За окошком свету мало,
белый снег валит-валит.
Возле Курского вокзала
домик маленький стоит.
За окошком свету нету.
Из-за шторок не идет.
Там печатают поэта —
шесть копеек разворот.
Сторож спит, культурно пьяный,
бригадир не настучит;
на машине иностранной
аккуратно счетчик сбит.
Без напряга, без подлянки
дело верное идет
на Ордынке, на Полянке,
возле Яузских ворот...
Эту книжку в ползарплаты
и нестрашную на вид
в коридорах Госиздата
вам никто не подарит.
Эта книжка ночью поздней,
как сказал один пиит,
под подушкой дышит грозно,
как крамольный динамит.
И за то, что много света
в этой книжке между строк,
два молоденьких поэта
получают первый срок.
Первый срок всегда короткий,
а добавочный — длинней,
там, где рыбой кормят четко,
но без вилок и ножей.
И пока их, как на мине,
далеко заволокло,
пританцовывать вело,
что-то сдвинулось над ними,
в небесах произошло.
За окошком света нету.
Прорубив его в стене,
запрещенного поэта
напечатали в стране.
Против лома нет приема,
и крамольный динамит
без особенного грома
прямо в камере стоит.
Два подельника ужасных,
два бандита — Бог ты мой! —
недолеченных, мосластых
по Шоссе Энтузиастов
возвращаются домой.
И кому все это надо,
и зачем весь этот бред,
не ответит ни Лубянка,
ни Ордынка, ни Полянка,
ни подземный Ленсовет,
как сказал другой поэт.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
