Вот море – рыба и вода,
Ленивое стихотворенье.
Горит ленивая звезда
И не боится повторений.
О, сколько изведенных сил,
О, сколько рыб и водорода –
Чтоб не спеша над огородом
Какой-то Регул восходил.
Намусорили снежинок
нет-нет вы меня обманываете
этот январь похож на операционную палату
что-то сломалось
такое хорошее заклинание не сработало
немедленно навести порядок
На двоих
человек бросающий пельмени поштучно
все-таки вызывает большие подозрения
вдруг окажется семнадцать
Пьедестал
Вспомнив маму и отчизну,
Постелив газету «ЗОЖ»,
В отношенье оптимизма
С табуретки речь толкнешь.
Сей предмет на трех копытах
Чьих подошв не повидал,
Много лазало пиитов
На последний пьедестал.
Чтобы помнили – как были,
Или как на то смотря:
Чуть пониже книжной пыли,
Чуть повыше фонаря.
Трудно жить душе капризной
На кефире и воде
В белых тапках оптимизма
И до неба не звездеть.
Тишина в карманах
Там они, собрались, веселятся,
Водку пьют, закусывают мясом.
Жизнь скрипит пружиною матраца.
Смерть не выбирает декораций.
В мышеловке окна есть и двери,
В мышеловке ходы есть и дыры.
Сыра нет, в него придется верить,
Как же умирать без ве… без сыра,
Усыпить глухонемых голодных,
Накормить отравленных ночами –
Эти не подавятся хлебами,
Не упьются водкой благородной.
Темнота в карманах у хрущевки,
Тишина и пара тараканов.
Спят на третьем полные стаканы,
Спит под крышей божия коровка,
И без бо… да вот, без пармезана
На втором покойник засыпает.
На картине из графита
Вдруг очнешься – ночь и липа…
Лунно, звездно, ночь и липа,
Вся беззвучный колокольчик.
Столько музыки разлито
В безнадежной вита дольче,
Столько брошено под ноги
Язычков стихотворенья,
Потяни – не остановишь.
И рассыплется мгновенье.
Спи, окно, без остановки,
Спи, любое без разбора,
Там летит, надувши шторы,
Чудо-юдо кит-хрущевка.
И вот если б не молочник,
И вот если бы не чашка
В расколовшийся цветочек…
И ушла б пятиэтажка.
Лунно, поздно, жизнь прожита.
Или лучше прожита?
А на кончике графита
Та-та-та и На-та-та.
Птахи
Что-то тренькало на ветке –
Что за пташки! Что за псих
Вместо сов сторожевых
Выпускает их из клетки?
Что за птицы, сколько их?
На ледовом дереве
Мерено-немерено.
Это ветер бился-бился,
Звонкой льдинкою разбился.
Так бывает, так нередко
Криком порванной струны
Переламывает сны.
Спи, мышонок, крепко-крепко,
До авдоток, до весны.
Кружись же, бабочка, кружись
Кружись же, бабочка, кружись –
Еще мгновенье до земли!
Чтоб обреченные на жизнь
Тебя приветствовать могли.
Любви воздушный мотылек
В ладонях тает от тепла –
Да будет кровь его бела
На весь оставшийся глоток.
Теряют перья облака,
Весною птичий снег идет.
За ним сама наверняка.
Пообещает. Только вот...
Вот этот миг на два снежка,
Неосторожный, разобьет.
Джек под дождем
Край моего неба
Пахнет прелой листвою.
Флуера свадьбы соек
Ветер седой не вспомнит.
Дождь обошел землю
И не нашел солнца.
В пальцах лозы древней
Дойною перельется.
Встав под луной спелой,
Дерево голосует.
Тыквою по дороге
Катится жизнь впустую
Полем молитв к дому.
Зреют в земле тыквы.
Те, кто со мной знакомы,
И без меня привыкнут.
Выплачет дом стекла,
С поля дохнет гарью.
Там за судьбой легкой
В небе поплыл шарик –
В море, клевера полном,
Голь-перекати-горе,
Серп-раскрои-небо,
Крик-не-буди-спящих.
Вдаль идет по дороге,
Не дождавшись попутки,
Через-тебя-смотрящий
С тыквенной головою,
Вырвав с землей корни,
Дымя сигаретой сырою.
Помнишь его? – вспомни
Желудем над рекою.
Вот он несет плечи –
Спят на плечах птицы.
Долгая ночь встречный,
Идущий-через-границу.
Как побил государь
Золотую Орду под Казанью,
Указал на подворье свое
Приходить мастерам.
И велел благодетель,-
Гласит летописца сказанье,-
В память оной победы
Да выстроят каменный храм.
И к нему привели
Флорентийцев,
И немцев,
И прочих
Иноземных мужей,
Пивших чару вина в один дых.
И пришли к нему двое
Безвестных владимирских зодчих,
Двое русских строителей,
Статных,
Босых,
Молодых.
Лился свет в слюдяное оконце,
Был дух вельми спертый.
Изразцовая печка.
Божница.
Угар я жара.
И в посконных рубахах
Пред Иоанном Четвертым,
Крепко за руки взявшись,
Стояли сии мастера.
"Смерды!
Можете ль церкву сложить
Иноземных пригожей?
Чтоб была благолепней
Заморских церквей, говорю?"
И, тряхнув волосами,
Ответили зодчие:
"Можем!
Прикажи, государь!"
И ударились в ноги царю.
Государь приказал.
И в субботу на вербной неделе,
Покрестись на восход,
Ремешками схватив волоса,
Государевы зодчие
Фартуки наспех надели,
На широких плечах
Кирпичи понесли на леса.
Мастера выплетали
Узоры из каменных кружев,
Выводили столбы
И, работой своею горды,
Купол золотом жгли,
Кровли крыли лазурью снаружи
И в свинцовые рамы
Вставляли чешуйки слюды.
И уже потянулись
Стрельчатые башенки кверху.
Переходы,
Балкончики,
Луковки да купола.
И дивились ученые люди,
Зане эта церковь
Краше вилл италийских
И пагод индийских была!
Был диковинный храм
Богомазами весь размалеван,
В алтаре,
И при входах,
И в царском притворе самом.
Живописной артелью
Монаха Андрея Рублева
Изукрашен зело
Византийским суровым письмом...
А в ногах у постройки
Торговая площадь жужжала,
Торовато кричала купцам:
"Покажи, чем живешь!"
Ночью подлый народ
До креста пропивался в кружалах,
А утрами истошно вопил,
Становясь на правеж.
Тать, засеченный плетью,
У плахи лежал бездыханно,
Прямо в небо уставя
Очесок седой бороды,
И в московской неволе
Томились татарские ханы,
Посланцы Золотой,
Переметчики Черной Орды.
А над всем этим срамом
Та церковь была -
Как невеста!
И с рогожкой своей,
С бирюзовым колечком во рту,-
Непотребная девка
Стояла у Лобного места
И, дивясь,
Как на сказку,
Глядела на ту красоту...
А как храм освятили,
То с посохом,
В шапке монашьей,
Обошел его царь -
От подвалов и служб
До креста.
И, окинувши взором
Его узорчатые башни,
"Лепота!" - молвил царь.
И ответили все: "Лепота!"
И спросил благодетель:
"А можете ль сделать пригожей,
Благолепнее этого храма
Другой, говорю?"
И, тряхнув волосами,
Ответили зодчие:
"Можем!
Прикажи, государь!"
И ударились в ноги царю.
И тогда государь
Повелел ослепить этих зодчих,
Чтоб в земле его
Церковь
Стояла одна такова,
Чтобы в Суздальских землях
И в землях Рязанских
И прочих
Не поставили лучшего храма,
Чем храм Покрова!
Соколиные очи
Кололи им шилом железным,
Дабы белого света
Увидеть они не могли.
И клеймили клеймом,
Их секли батогами, болезных,
И кидали их,
Темных,
На стылое лоно земли.
И в Обжорном ряду,
Там, где заваль кабацкая пела,
Где сивухой разило,
Где было от пару темно,
Где кричали дьяки:
"Государево слово и дело!"-
Мастера Христа ради
Просили на хлеб и вино.
И стояла их церковь
Такая,
Что словно приснилась.
И звонила она,
Будто их отпевала навзрыд,
И запретную песню
Про страшную царскую милость
Пели в тайных местах
По широкой Руси
Гусляры.
1938
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
