В спящем центре,
где старые липы тихи,
где кровавит кирпич
на ободранных стенах,
где моча подворотен,
окурков штрихи,
и московских старух
разговоры о ценах.
***
Удивительных, право, старух -
в чёрти что, чёрти как
приодетых,
тех старух,
что свидетели многих разрух,
что копители многих секретов.
***
Вот стоят две такие,
и - яко-бывако,
возле дома,
что раньше был
домом Плевако -
мезонин в три окошка,
калиточка, кошка,
и атланты,
и кариатиды -
ну, московские, тех ещё,
виды...
***
Дома - кубами, да столбами,
петель "парадных" разговор.
Я с вами вроде, и не с вами-
не пестовал меня ваш двор...
***
Купить бы комнату в столице,
в арбатском старом переулке,
где пыль сера, неярки лица,
где ночь шаги считает гулко.
Где подворотни как тоннели,
да фонарей неяркий отблеск,
где в хиппи вышли менестрели,
гитарят звук, штампуют облик.
Где "барсиков" пушисты шкурки,
и "васек" так рыжи разводы.
По мостовой ползут окурки -
болгарских сигарет отходы.
***
Дверь. Чёрный ход. Задохся воздух.
По лестнице, и - т-с-с... - в квартиру,
сквозняк гульнёт, рванув стервозно...
Спят кухни нашей командиры...
Я не запомнил — на каком ночлеге
Пробрал меня грядущей жизни зуд.
Качнулся мир.
Звезда споткнулась в беге
И заплескалась в голубом тазу.
Я к ней тянулся... Но, сквозь пальцы рея,
Она рванулась — краснобокий язь.
Над колыбелью ржавые евреи
Косых бород скрестили лезвия.
И все навыворот.
Все как не надо.
Стучал сазан в оконное стекло;
Конь щебетал; в ладони ястреб падал;
Плясало дерево.
И детство шло.
Его опресноками иссушали.
Его свечой пытались обмануть.
К нему в упор придвинули скрижали —
Врата, которые не распахнуть.
Еврейские павлины на обивке,
Еврейские скисающие сливки,
Костыль отца и матери чепец —
Все бормотало мне:
— Подлец! Подлец!—
И только ночью, только на подушке
Мой мир не рассекала борода;
И медленно, как медные полушки,
Из крана в кухне падала вода.
Сворачивалась. Набегала тучей.
Струистое точила лезвие...
— Ну как, скажи, поверит в мир текучий
Еврейское неверие мое?
Меня учили: крыша — это крыша.
Груб табурет. Убит подошвой пол,
Ты должен видеть, понимать и слышать,
На мир облокотиться, как на стол.
А древоточца часовая точность
Уже долбит подпорок бытие.
...Ну как, скажи, поверит в эту прочность
Еврейское неверие мое?
Любовь?
Но съеденные вшами косы;
Ключица, выпирающая косо;
Прыщи; обмазанный селедкой рот
Да шеи лошадиный поворот.
Родители?
Но, в сумраке старея,
Горбаты, узловаты и дики,
В меня кидают ржавые евреи
Обросшие щетиной кулаки.
Дверь! Настежь дверь!
Качается снаружи
Обглоданная звездами листва,
Дымится месяц посредине лужи,
Грач вопиет, не помнящий родства.
И вся любовь,
Бегущая навстречу,
И все кликушество
Моих отцов,
И все светила,
Строящие вечер,
И все деревья,
Рвущие лицо,—
Все это встало поперек дороги,
Больными бронхами свистя в груди:
— Отверженный!
Возьми свой скарб убогий,
Проклятье и презренье!
Уходи!—
Я покидаю старую кровать:
— Уйти?
Уйду!
Тем лучше!
Наплевать!
1930
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
