вот странные люди
зададут вопрос на который за всю жизнь не нашли ответа и ждут
хитрецы и лентяи
вы хотите чтобы я потратила свои два часа на ваши поиски?
с другой стороны где еще научишься выбираться из больших проблем за два часа
сама читаю если хорошее
в хорошем интервью человек сразу переходит к анекдотам
бомбу обычно прячут где-нибудь в середине чемодана
между бельем и Библией
Холодное эхо
Ну да, у времени в плену…
А тут, как на допросе,
Пытают истину одну –
Вот-вот дойдет и спросим.
Я вытащу свое «зачем?»,
Когда найду в кармане.
Найду и руки перед тем,
Когда и рук не станет.
«И у кого ее пытать
Собрался, пингвин глупый?» –
В утесах эхо будет ржать,
Отскакивать и хлюпать.
Скажи, что голос незнаком,
Что боженька смеется…
Не то что врется тут с трудом,
Но потрохам – не врется.
И вот стоишь ты как Смольной
И как кулак матроса,
И пропускаешь по одной
Без всякого допроса.
Господа комиссары
Отпущены. Скалятся суки свободы.
Не держат небес ни штыки, ни калики.
От черного года до крестного хода
Кровавые рты у химеры безликой.
Куда же теперь нам, ни с кем не идущим,
О чем же, не воющим в общую глотку?
Надел бы пилотку – да в чертовы кущи
Продали патрон, и ружье, и пилотку.
Да как-то по-русски мы все запрягали,
Жалели коня или корма жалели.
Не мнился бы Сталин, но нефтью и сталью
Кормили бы лошадь – страны бы не съели.
Да, все это было, и все это будет,
Хоть мне не светила звезда Соломона,
Но вижу, как с черного – рабские люди,
Как с крестного – суки с наганом и шмоном.
И вот оно как, господа комиссары,
Давайте, конечно, плодиться и кушать.
Но я еще помню, как рдеют пожары,
Как в окна выходят согретые души.
И что там осталось – весло или дева,
На вечную память, на два поколенья…
Да я и листочек, и фигу на древо
Гвоздями прибью! Только выруби зренье.
Море в ладонях
Вот миллионы нас на берегу,
А тишина, как море, наступает.
Я поклялась бы, только не могу
Сказать, кто здесь единственно живая.
Я набираю пальцами песок –
Ты одинок, полночный собеседник,
И оттого вернее одинок,
Что бездна нас, песочных и соседних.
Ты слышишь этот ветер за спиной? –
Его не кожа слышит, но изнанка.
Так тишина проходит сквозь прибой.
Так мы стоим, как брошенные танки.
Здесь некому подняться на ура,
Кричавший рот засыпан и безмолвен.
Так чувствуешь ладонями – пора
Вобрать прибой и раствориться в волнах.
Не собака
Этот маленький котенок:
Черный хвостик, глазки бездны,
Приручи его с пеленок –
С подоконника не слез бы.
Жил бы в небе, где, по слухам,
В жилу ангельское млеко.
Пил бы дух, питался духом,
Не смотрел на человека.
Так и было. Или всяко,
Поручиться не могу.
Только вырос, несобака,
И готовится к прыжку.
Помнит, помнит подоконник,
Любит ласку и собак.
Любит все, что в реках горних
Не изводится никак.
И глядит оно на мясо,
Глазки-зубы-когти-хвост…
Вот когда доточим лясы,
Встанем на фиг в полный рост.
Дура
Вот же дура человек –
Думает, ломается,
А с бабаху в белый снег
С дыркой опускается.
Так нашло бы и прошло
Умопомрачение,
Размахнулось бы весло –
И в муму учения.
Стояла зима.
Дул ветер из степи.
И холодно было младенцу в вертепе
На склоне холма.
Его согревало дыханье вола.
Домашние звери
Стояли в пещере,
Над яслями тёплая дымка плыла.
Доху отряхнув от постельной трухи
И зернышек проса,
Смотрели с утеса
Спросонья в полночную даль пастухи.
Вдали было поле в снегу и погост,
Ограды, надгробья,
Оглобля в сугробе,
И небо над кладбищем, полное звёзд.
А рядом, неведомая перед тем,
Застенчивей плошки
В оконце сторожки
Мерцала звезда по пути в Вифлеем.
Она пламенела, как стог, в стороне
От неба и Бога,
Как отблеск поджога,
Как хутор в огне и пожар на гумне.
Она возвышалась горящей скирдой
Соломы и сена
Средь целой вселенной,
Встревоженной этою новой звездой.
Растущее зарево рдело над ней
И значило что-то,
И три звездочёта
Спешили на зов небывалых огней.
За ними везли на верблюдах дары.
И ослики в сбруе, один малорослей
Другого,
шажками спускались с горы.
И странным виденьем грядущей поры
Вставало вдали
всё пришедшее после.
Все мысли веков,
все мечты, все миры,
Всё будущее галерей и музеев,
Все шалости фей,
все дела чародеев,
Все ёлки на свете, все сны детворы.
Весь трепет затепленных свечек,
все цепи,
Всё великолепье цветной мишуры...
...Всё злей и свирепей
дул ветер из степи...
...Все яблоки, все золотые шары.
Часть пруда скрывали
верхушки ольхи,
Но часть было видно отлично отсюда
Сквозь гнёзда грачей
и деревьев верхи.
Как шли вдоль запруды
ослы и верблюды,
Могли хорошо разглядеть пастухи.
От шарканья по снегу
сделалось жарко.
По яркой поляне листами слюды
Вели за хибарку босые следы.
На эти следы, как на пламя огарка,
Ворчали овчарки при свете звезды.
Морозная ночь походила на сказку,
И кто-то с навьюженной
снежной гряды
Всё время незримо
входил в их ряды.
Собаки брели, озираясь с опаской,
И жались к подпаску, и ждали беды.
По той же дороге,
чрез эту же местность
Шло несколько ангелов
в гуще толпы.
Незримыми делала их бестелесность
Но шаг оставлял отпечаток стопы.
У камня толпилась орава народу.
Светало. Означились кедров стволы.
– А кто вы такие? – спросила Мария.
– Мы племя пастушье и неба послы,
Пришли вознести вам обоим хвалы.
– Всем вместе нельзя.
Подождите у входа.
Средь серой, как пепел,
предутренней мглы
Топтались погонщики и овцеводы,
Ругались со всадниками пешеходы,
У выдолбленной водопойной колоды
Ревели верблюды, лягались ослы.
Светало. Рассвет,
как пылинки золы,
Последние звёзды
сметал с небосвода.
И только волхвов
из несметного сброда
Впустила Мария в отверстье скалы.
Он спал, весь сияющий,
в яслях из дуба,
Как месяца луч в углубленье дупла.
Ему заменяли овчинную шубу
Ослиные губы и ноздри вола.
Стояли в тени,
словно в сумраке хлева,
Шептались, едва подбирая слова.
Вдруг кто-то в потёмках,
немного налево
От яслей рукой отодвинул волхва,
И тот оглянулся: с порога на деву,
Как гостья,
смотрела звезда Рождества.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
