Рильке умер укушенный розой
неосторожное обращение
ПОСЛЕ РОЖДЕСТВА
Богач и нищий умирал,
Отравленный противоречьем.
Язык сдавал фигуры речи,
В Рароне колокол звучал.
Завидно начиналась вечность,
Богач бы нищему сказал.
И правда, начинался вечер.
Хранитель смерти и рождений
Дописывал финал к нему
И слово окунал в сурьму,
Как ноготки стихотворений.
Мир накануне Рождества,
Распахнуты сердца и двери –
Проходят сказочные звери,
Неприрученные слова
Вдруг оставляют недоверье
И начинают волхвовать,
Найдя свой кров у очага
Под человеческой одеждой.
Течет их караван безбрежный
В далекий край издалека
И убывает неизбежно.
Но расступается река.
Что помнить наши имена,
Где дух поэзии безродный
Живет в любые времена
И путешествует свободно,
Не соблюдая год и час, –
Все, что останется от нас.
ЗЕРНА
Тот, кто зерна бросает горстями
В голубые поля небосвода,
Разве ждет появления всходов –
Перед ними безумство свободы,
По-над ними единое «Амен!»
И лететь им без сна и покоя,
И цепляться за небо корнями.
Вот упало одно над водою –
Плачь, малыш, над его судьбою,
Как не плакать ему над нами.
Не ищи от земли свободы,
Мир стоит на войне и чуде.
Звезды так же растут, как люди,
На земле своего народа.
А любовь надо всем пребудет.
Чтобы солнце с росой всходило,
Чтобы ночь звезду-человека
Не звала из морской могилы.
Есть на свете такая сила –
Слышишь, бьется под сердцем эхо?
Я включу тебе новую Вегу,
Если эта в руках разбилась.
СТЕРЕГУЩИЕ
Медведи спущены, луна
Над домом ходит караулом.
Вошла, легла и не уснула
Предательская тишина.
Отсюда завтрашний мертвец
Писать прошения не станет –
Она прикончит на диване,
В любви задушит, наконец.
Простого ветра бы глоток,
Сырого от дождя и моря,
Напиться жизни в разговоре.
Что ветер? – так же одинок
За то, что носит на плечах
Грозу и кожаные крылья,
И высоту с дорожной пылью,
И высоты животный страх.
Все беглецы из тех краев,
Все ускользнувшие на берег
Таскают за спиной потерю
Как преступление свое.
Но кто не помнит край стрекоз,
Кто в реках не тонул лиловых? –
Он достает за словом слово
И напивается до слез.
Должно быть, солоно губам.
Должно быть, счастье как увечье.
Он крылья надевал на плечи –
Их угадаешь по горбам.
О чем он плачет, дуралей?
Ведь врет, такие не бросают,
Идут до дна и пьют до края –
Хоть удуши, но не жалей.
Что пьяницам, что мертвецам –
Терять не больше чем могилу.
Луна лиловая светила
И освящала лица нам.
………
За горизонт перешагнув,
На стенах вырастают тени,
Так хотят в гости в воскресенье,
Обманывая тишину.
А на часах большие цапли
Лениво переводят ноги,
Качая комнатною тапкой:
– Живите, сумрачные боги,
В коротком дне стихотворений,
При вечном солнечном затменье,
С последней ночью на пороге.
ПОКА ОНИ СМОТРЯТ ВНИЗ
Как любовника, ночь проклинает стихи,
Но перо угадает гусиную кожу.
Так дрожал перед пламенем первый безбожник –
Так листок задрожит перед ветром сухим.
Плач про душу мою. Если только и есть
Эта капля чернил в фиолетовом стержне –
Не роняя свою канцелярскую честь,
Он не станет вязать аксельбанты надежде.
Он напишет про то, что увидит в огне,
Высыхающей краской единственной вены.
Он бы вырвать у неба хотел откровенность –
Что же, нищая правда встречает на дне.
Будет голое солнце нырять в полынью,
Будет взгляд одиночества в окнах ночлежек.
Слишком мало на долю твою и мою.
Слишком просто ладони подставить надежде.
Слишком ясно, что каждый ответит: «Допью».
С РЕСНИЦ
Я знаю, что я повторяюсь,
Как дождь, тишина, листопад.
Едва добегая до края,
Волна отступает назад –
Лишь миг ускользающий, то есть
Моргнувший ресниц мотыльком,
Затянет открытая повесть.
Вот-вот угадаю о ком.
Той ночью позвонили невпопад.
Я спал, как ствол, а сын, как малый веник,
И только сердце разом – на попа,
Как пред войной или утерей денег.
Мы с сыном живы, как на небесах.
Не знаем дней, не помним о часах,
Не водим баб, не осуждаем власти,
Беседуем неспешно, по мужски,
Включаем телевизор от тоски,
Гостей не ждем и уплетаем сласти.
Глухая ночь, невнятные дела.
Темно дышать, хоть лампочка цела,
Душа блажит, и томно ей, и тошно.
Смотрю в глазок, а там белым-бела
Стоит она, кого там нету точно,
Поскольку третий год, как умерла.
Глядит – не вижу. Говорит – а я
Оглох, не разбираю ничего –
Сам хоронил! Сам провожал до ямы!
Хотел и сам остаться в яме той,
Сам бросил горсть, сам укрывал плитой,
Сам резал вены, сам заштопал шрамы.
И вот она пришла к себе домой.
Ночь нежная, как сыр в слезах и дырах,
И знаю, что жена – в земле сырой,
А все-таки дивлюсь, как на подарок.
Припомнил все, что бабки говорят:
Мол, впустишь, – и с когтями налетят,
Перекрестись – рассыплется, как пудра.
Дрожу, как лес, шарахаюсь, как зверь,
Но – что ж теперь? – нашариваю дверь,
И открываю, и за дверью утро.
В чужой обувке, в мамином платке,
Чуть волосы длинней, чуть щеки впали,
Без зонтика, без сумки, налегке,
Да помнится, без них и отпевали.
И улыбается, как Божий день.
А руки-то замерзли, ну надень,
И куртку ей сую, какая ближе,
Наш сын бормочет, думая во сне,
А тут – она: то к двери, то к стене,
То вижу я ее, а то не вижу,
То вижу: вот. Тихонечко, как встарь,
Сидим на кухне, чайник выкипает,
А сердце озирается, как тварь,
Когда ее на рынке покупают.
Туда-сюда, на край и на краю,
Сперва "она", потом – "не узнаю",
Сперва "оно", потом – "сейчас завою".
Она-оно и впрямь, как не своя,
Попросишь: "ты?", – ответит глухо: "я",
И вновь сидит, как ватник с головою.
Я плед принес, я переставил стул.
(– Как там, темно? Тепло? Неволя? Воля?)
Я к сыну заглянул и подоткнул.
(– Спроси о нем, о мне, о тяжело ли?)
Она молчит, и волосы в пыли,
Как будто под землей на край земли
Все шла и шла, и вышла, где попало.
И сидя спит, дыша и не дыша.
И я при ней, реша и не реша,
Хочу ли я, чтобы она пропала.
И – не пропала, хоть перекрестил.
Слегка осела. Малость потемнела.
Чуть простонала от утраты сил.
А может, просто руку потянула.
Еще немного, и проснется сын.
Захочет молока и колбасы,
Пройдет на кухню, где она за чаем.
Откроет дверь. Потом откроет рот.
Она ему намажет бутерброд.
И это – счастье, мы его и чаем.
А я ведь помню, как оно – оно,
Когда полгода, как похоронили,
И как себя положишь под окно
И там лежишь обмылком карамели.
Как учишься вставать топ-топ без тапок.
Как регулировать сердечный топот.
Как ставить суп. Как – видишь? – не курить.
Как замечать, что на рубашке пятна,
И обращать рыдания обратно,
К источнику, и воду перекрыть.
Как засыпать душой, как порошком,
Недавнее безоблачное фото, –
УмнУю куклу с розовым брюшком,
Улыбку без отчетливого фона,
Два глаза, уверяющие: "друг".
Смешное платье. Очертанья рук.
Грядущее – последнюю надежду,
Ту, будущую женщину, в раю
Ходящую, твою и не твою,
В посмертную одетую одежду.
– Как добиралась? Долго ли ждала?
Как дом нашла? Как вспоминала номер?
Замерзла? Где очнулась? Как дела?
(Весь свет включен, как будто кто-то помер.)
Поспи еще немного, полчаса.
Напра-нале шаги и голоса,
Соседи, как под радио, проснулись,
И странно мне – еще совсем темно,
Но чудно знать: как выглянешь в окно –
Весь двор в огнях, как будто в с е вернулись.
Все мамы-папы, жены-дочеря,
Пугая новым, радуя знакомым,
Воскресли и вернулись вечерять,
И засветло являются знакомым.
Из крематорской пыли номерной,
Со всех погостов памяти земной,
Из мглы пустынь, из сердцевины вьюги, –
Одолевают внешнюю тюрьму,
Переплывают внутреннюю тьму
И заново нуждаются друг в друге.
Еще немного, и проснется сын.
Захочет молока и колбасы,
Пройдет на кухню, где сидим за чаем.
Откроет дверь. Потом откроет рот.
Жена ему намажет бутерброд.
И это – счастье, а его и чаем.
– Бежала шла бежала впереди
Качнулся свет как лезвие в груди
Еще сильней бежала шла устала
Лежала на земле обратно шла
На нет сошла бы и совсем ушла
Да утро наступило и настало.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
