Мой Шут смеялся при дворе над всеми:
Над свитой,
Над гостями,
Над собою.
(И даже иногда - над Королём!)
Особенно он тешился над теми,
Кто мнил себя большой величиною,
А по большому счету был нулём.
И на него на царственных приёмах
Десятки глаз спесивых приближённых
Смотрели, словно мыши на кота.
И понимали маршалы в погонах,
И толпы царедворцев наряжённых,
Что он любого превратит в шута!
Он просто гениально строил рожи
И мог изобразить любые лица.
(Не трогал только королевский лик!)
И чем сильнее гневались вельможи,
Тем больше начинал он веселиться,
Тем дольше продлевал позора миг.
Шута боялись! Видимо от страха,
Придумали про заговор злодейский
И донесли об этом Королю!
Король, испуганный, проблеял: «Плаха!»
А Шут, смеясь, вдруг попросил по-детски,
Чтоб плаху поменяли на петлю.
В день казни много собралось народу
(В том царстве моего Шута любили,
Зато не жаловали Королей),
Надеялись: вернут ему свободу.
Но, видимо, они совсем забыли,
Что шут для власти хуже, чем злодей...
На эшафоте Шут мой улыбался:
Покуда барабаны грохотали,
Он там последнюю готовил роль.
Палач привычно за скамейку взялся...
Вдруг все на площади захохотали -
В петле не Шут качался, а... Король!!!
P.S.
Я вам не зря рассказывал про страсти,
О том, как умер Шут мой многоликий.
Хотел, чтоб понял каждый человек,
И знали все, стоящие при власти:
Шута повесить - подвиг не великий,
Но без шутов недолог власти век!
Полночь в Москве. Роскошно буддийское лето.
С дроботом мелким расходятся улицы в чоботах узких железных.
В черной оспе блаженствуют кольца бульваров...
Нет на Москву и ночью угомону,
Когда покой бежит из-под копыт...
Ты скажешь - где-то там на полигоне
Два клоуна засели - Бим и Бом,
И в ход пошли гребенки, молоточки,
То слышится гармоника губная,
То детское молочное пьянино:
- До-ре-ми-фа
И соль-фа-ми-ре-до.
Бывало, я, как помоложе, выйду
В проклеенном резиновом пальто
В широкую разлапицу бульваров,
Где спичечные ножки цыганочки в подоле бьются длинном,
Где арестованный медведь гуляет -
Самой природы вечный меньшевик.
И пахло до отказу лавровишней...
Куда же ты? Ни лавров нет, ни вишен...
Я подтяну бутылочную гирьку
Кухонных крупно скачущих часов.
Уж до чего шероховато время,
А все-таки люблю за хвост его ловить,
Ведь в беге собственном оно не виновато
Да, кажется, чуть-чуть жуликовато...
Чур, не просить, не жаловаться! Цыц!
Не хныкать -
Для того ли разночинцы
Рассохлые топтали сапоги,
Чтоб я теперь их предал?
Мы умрем как пехотинцы,
Но не прославим ни хищи, ни поденщины, ни лжи.
Есть у нас паутинка шотландского старого пледа.
Ты меня им укроешь, как флагом военным, когда я умру.
Выпьем, дружок, за наше ячменное горе,
Выпьем до дна...
Из густо отработавших кино,
Убитые, как после хлороформа,
Выходят толпы - до чего они венозны,
И до чего им нужен кислород...
Пора вам знать, я тоже современник,
Я человек эпохи Москвошвея, -
Смотрите, как на мне топорщится пиджак,
Как я ступать и говорить умею!
Попробуйте меня от века оторвать, -
Ручаюсь вам - себе свернете шею!
Я говорю с эпохою, но разве
Душа у ней пеньковая и разве
Она у нас постыдно прижилась,
Как сморщенный зверек в тибетском храме:
Почешется и в цинковую ванну.
- Изобрази еще нам, Марь Иванна.
Пусть это оскорбительно - поймите:
Есть блуд труда и он у нас в крови.
Уже светает. Шумят сады зеленым телеграфом,
К Рембрандту входит в гости Рафаэль.
Он с Моцартом в Москве души не чает -
За карий глаз, за воробьиный хмель.
И словно пневматическую почту
Иль студенец медузы черноморской
Передают с квартиры на квартиру
Конвейером воздушным сквозняки,
Как майские студенты-шелапуты.
Май - 4 июня 1931
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
Авторизация
Камертон
