Не ходите, дети, гулять.
В Африку, которая за окном.
И вообще гулять не ходите,
чтобы не пожалеть потом.
Там, рассказывали нам,
есть и акулы злые, и крокодилы.
Но постойте, мы это
когда-то уже проходили!
За окошком весна,
и розовым нагло цветут абрикосы.
На ветвях там гориллы сидят -
скучны и простоволосы.
Во дворе, на одуванчиковом ковре
лежит носорог.
Он не ест и не пьёт. Жар и кашель.
Видимо, занемог.
Только мы, непослушные дети,
ни капли не веря сказкам,
утром выходим из дома
в своих самодельных масках.
Мы отважно идем "гулять"
в нашу Африку, как на войну,
свежий воздух свободы
сквозь ситец в три слоя смело вдохнув.
Осторожно снимаем с деревьев
испуганных скучных горилл.
Покупаем им ящик бананов
и всякие там имбири.
Из сухого фонтана акулу,
почти бездыханную, к речке несем.
Мы её, Каракулу, как можем, чем можем,
от смерти спасём.
Крокодилы боятся того, что сдадут их
в ломбард на неведомый срок.
Чтоб спасти, мы покрасим их -
будут они фиолетовы
в грязно-зеленый горох.
И пройдем, словно сталкеры, мы
по спортивным и детским площадкам.
В нашей Африке жизнь, без балды,
и сурова, и к нам беспощадна.
Носорог на газоне лежит.
У него тридцать девять и девять.
Мы звоним Айболиту, а он говорит,
что не может приехать,
что сейчас у него в лазарете
множество тяжело заболевших
и птиц, и зверей,
но он постарается что-то придумать
и выбраться к нам поскорей.
Мы даём носорогу парацетамол, теплый чай.
И укрываем пледом.
Проходит немалое время.
И вот Айболит, измученный и уставший,
к нам наконец-то едет.
Мы грузим в машину к нему
чуть живого тяжелого носорога.
Они уезжают. Мы машем им вслед
и желаем счастливой дороги.
Возвращаемся к дому. Поднимаемся
в лифте на четырнадцатый этаж.
Нас встречают, как победителей, любимые -
мама наша и папа наш.
Маски снимаем, моем усиленно руки,
берём смартфоны, усаживаемся на диване,
пишем всем: оставайтесь дома!
Ваши, из сказки известной, - Таня и Ваня.
Спать, рождественский гусь,
отвернувшись к стене,
с темнотой на спине,
разжигая, как искорки бус,
свой хрусталик во сне.
Ни волхвов, ни осла,
ни звезды, ни пурги,
что младенца от смерти спасла,
расходясь, как круги
от удара весла.
Расходясь будто нимб
в шумной чаще лесной
к белым платьицам нимф,
и зимой, и весной
разрезать белизной
ленты вздувшихся лимф
за больничной стеной.
Спи, рождественский гусь.
Засыпай поскорей.
Сновидений не трусь
между двух батарей,
между яблок и слив
два крыла расстелив,
головой в сельдерей.
Это песня сверчка
в красном плинтусе тут,
словно пенье большого смычка,
ибо звуки растут,
как сверканье зрачка
сквозь большой институт.
"Спать, рождественский гусь,
потому что боюсь
клюва - возле стены
в облаках простыни,
рядом с плинтусом тут,
где рулады растут,
где я громко пою
эту песню мою".
Нимб пускает круги
наподобье пурги,
друг за другом вослед
за две тысячи лет,
достигая ума,
как двойная зима:
вроде зимних долин
край, где царь - инсулин.
Здесь, в палате шестой,
встав на страшный постой
в белом царстве спрятанных лиц,
ночь белеет ключом
пополам с главврачом
ужас тел от больниц,
облаков - от глазниц,
насекомых - от птиц.
январь 1964
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
Авторизация
Камертон
