В прицелы лишь виден на карте
потомкам Адама, как крест.
Хоть режьте Израиль, хоть жарьте,
пьёт пиво, но раков не ест.
Остался на Севере берег, -
унёс винтокрылый ковчег.
Не в Бога, не в чёрта здесь верят,
а в ствол, что висит на плече.
Козырные все у Субботы.
Царица - богиня и мать,
но прежней нет сладкой заботы, -
проспавшись, бутылки сдавать.
Вдруг стали мы сёстры и братья.
С Луны, как свалились. Сошли,
и мог бы рванули соврать я,
на край Богом данной Земли.
Не знал я, "на край" уезжая,
по папе и маме еврей,
что будет Земля, как чужая,
а мы "оккупанты" на ней.
Что реки молочные - вражьи,
кисельные - их берега,
но всё это было не важно,
а важно, что мы у врага.
Напрасно ссылались на Бога,
на то, что пропел Соломон,
сильней оказался намного
в затворе лежащий патрон.
Пугая ворон и Аллаха,
звенело: "За Родину Мать!".
От Бога дождался я взмаха
и стал по воронам стрелять.
"Аллах вам поможет!", - винтовки
кричали воронам в тиши,
но было евреям неловко,
за то, что в ответ "калаши"
с базарным задором кричали
и ёкали грязно про мать.
Смеялись евреи, печали
рискуя из глаз расплескать.
Израиль лишь цифра на карте,
адамам не виден в упор.
Здесь сохнут подснежники в марте
и плавятся кипы у гор.
Закат, покидая веранду, задерживается на самоваре.
Но чай остыл или выпит; в блюдце с вареньем - муха.
И тяжелый шиньон очень к лицу Варваре
Андреевне, в профиль - особенно. Крахмальная блузка глухо
застегнута у подбородка. В кресле, с погасшей трубкой,
Вяльцев шуршит газетой с речью Недоброво.
У Варвары Андреевны под шелестящей юбкой
ни-че-го.
Рояль чернеет в гостиной, прислушиваясь к овации
жестких листьев боярышника. Взятые наугад
аккорды студента Максимова будят в саду цикад,
и утки в прозрачном небе, в предчувствии авиации,
плывут в направленьи Германии. Лампа не зажжена,
и Дуня тайком в кабинете читает письмо от Никки.
Дурнушка, но как сложена! и так не похожа на
книги.
Поэтому Эрлих морщится, когда Карташев зовет
сразиться в картишки с ним, доктором и Пригожиным.
Легче прихлопнуть муху, чем отмахнуться от
мыслей о голой племяннице, спасающейся на кожаном
диване от комаров и от жары вообще.
Пригожин сдает, как ест, всем животом на столике.
Спросить, что ли, доктора о небольшом прыще?
Но стоит ли?
Душные летние сумерки, близорукое время дня,
пора, когда всякое целое теряет одну десятую.
"Вас в коломянковой паре можно принять за статую
в дальнем конце аллеи, Петр Ильич". "Меня?" -
смущается деланно Эрлих, протирая платком пенсне.
Но правда: близкое в сумерках сходится в чем-то с далью,
и Эрлих пытается вспомнить, сколько раз он имел Наталью
Федоровну во сне.
Но любит ли Вяльцева доктора? Деревья со всех сторон
липнут к распахнутым окнам усадьбы, как девки к парню.
У них и следует спрашивать, у ихних ворон и крон,
у вяза, проникшего в частности к Варваре Андреевне в спальню;
он единственный видит хозяйку в одних чулках.
Снаружи Дуня зовет купаться в вечернем озере.
Вскочить, опрокинув столик! Но трудно, когда в руках
все козыри.
И хор цикад нарастает по мере того, как число
звезд в саду увеличивается, и кажется ихним голосом.
Что - если в самом деле? "Куда меня занесло?" -
думает Эрлих, возясь в дощатом сортире с поясом.
До станции - тридцать верст; где-то петух поет.
Студент, расстегнув тужурку, упрекает министров в косности.
В провинции тоже никто никому не дает.
Как в космосе.
1993
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
