Нас было триста, мы не шли вперёд.
Мы отступали, но дрались как звери.
Не успевали посчитать потери,
не до того, был каждый час за год.
Всё тяжелей! Живых всё меньше. Но,
оскалив рты, мы продолжали биться,
не видя света и не глядя в лица
своих врагов. Не всё ли нам равно
кто убивает. Времени в обрез.
И за спиной у каждого по смерти.
Конечно страшно, никогда не верьте,
тому, кто скажет страха нет. И лезть
вперёд нет сил. Но лезешь и спешишь
закрыть от стрел и от меча. Пусть грудью.
И, да, другого дня уже не будет,
ни звёзд, ни солнца. Ну же, брат, дыши
чуть-чуть подольше. Фермопилы мстят
за что-то людям? Или просто боги
о нас забыли? Но сошлись дороги
в одну. Не в Спарту. Как слепых котят
нас разметало. Каждый принял смерть,
как мог - со стоном, молча, проклиная.
Но Эфиальту*, это точно, знаю,
в глаза хотел бы каждый посмотреть.
Нас было триста...
___________________________________________
* Эфиа́льт (др.-греч. Ἐφιάλτης) — сын Эвридема, малиец, во время Фермопильского сражения изменнически указавший персам обход в Фермопильскомущелье через Каллидром, по которому Гидарн Младший провёл часть персидского войска в тыл спартанцев, вследствие чего Леонид со своими спартанцами и феспийцами погиб, окруженный с двух сторон неприятелем.
Я не запомнил — на каком ночлеге
Пробрал меня грядущей жизни зуд.
Качнулся мир.
Звезда споткнулась в беге
И заплескалась в голубом тазу.
Я к ней тянулся... Но, сквозь пальцы рея,
Она рванулась — краснобокий язь.
Над колыбелью ржавые евреи
Косых бород скрестили лезвия.
И все навыворот.
Все как не надо.
Стучал сазан в оконное стекло;
Конь щебетал; в ладони ястреб падал;
Плясало дерево.
И детство шло.
Его опресноками иссушали.
Его свечой пытались обмануть.
К нему в упор придвинули скрижали —
Врата, которые не распахнуть.
Еврейские павлины на обивке,
Еврейские скисающие сливки,
Костыль отца и матери чепец —
Все бормотало мне:
— Подлец! Подлец!—
И только ночью, только на подушке
Мой мир не рассекала борода;
И медленно, как медные полушки,
Из крана в кухне падала вода.
Сворачивалась. Набегала тучей.
Струистое точила лезвие...
— Ну как, скажи, поверит в мир текучий
Еврейское неверие мое?
Меня учили: крыша — это крыша.
Груб табурет. Убит подошвой пол,
Ты должен видеть, понимать и слышать,
На мир облокотиться, как на стол.
А древоточца часовая точность
Уже долбит подпорок бытие.
...Ну как, скажи, поверит в эту прочность
Еврейское неверие мое?
Любовь?
Но съеденные вшами косы;
Ключица, выпирающая косо;
Прыщи; обмазанный селедкой рот
Да шеи лошадиный поворот.
Родители?
Но, в сумраке старея,
Горбаты, узловаты и дики,
В меня кидают ржавые евреи
Обросшие щетиной кулаки.
Дверь! Настежь дверь!
Качается снаружи
Обглоданная звездами листва,
Дымится месяц посредине лужи,
Грач вопиет, не помнящий родства.
И вся любовь,
Бегущая навстречу,
И все кликушество
Моих отцов,
И все светила,
Строящие вечер,
И все деревья,
Рвущие лицо,—
Все это встало поперек дороги,
Больными бронхами свистя в груди:
— Отверженный!
Возьми свой скарб убогий,
Проклятье и презренье!
Уходи!—
Я покидаю старую кровать:
— Уйти?
Уйду!
Тем лучше!
Наплевать!
1930
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
