«ноябрь у нас - это ваш сентябрь в цыганских красках»
Перстнева Нат.
«Ты не грусти по мне — я с ними весел:
с травой, ольхой и елями. Аз есмь». Игорь Джерри Курас
наш сентябрь в цыганских красках
пробежался ноябрём
по-над морем в брызгах ласки
мы с собою заберём
и ноябрь и декабрь
вот конец календарю
новый месяц-дебаркадер
напевает урю-рю
навевает скука праздник
новый год и старый год
месяц по небу проказник
ходит словно белый кот
пасть раскрыл и растерялся
и в раззявленную шасть
то ворона то лисица
то неведома напасть
***
нынче не колобка выкатывают из мешка
всё ещё канонада салютов не отгремела
вышел малой из курантов росточком на два вершка
старого замочили и обсыпают мелом
***
ломать посевы бить и ржать
кобылой в поле окаянной
по старой бочке едет ржа
ручьём подтёка постоянно
плюю стихами в морду тьме
она отбрасывает клочья
моих потенций строчек меж
и пьёт бессилья средоточье
***
по следу зверя гонят лайки снег тревожа
зима бежит от них укрыться невозможно
всё ближе лай
всё чаще стук
вот вот она
под кучей тел
падёт в сугроб
погребена
***
Чем больше знаешь, тем страшнее дальше...
и безнадёжно видишь больше фальши,
и сколько б нить ни вилась в тонких пяльцах,
просвет был мал — исчезнет между пальцев.
Здесь кто-то был, тобой уже не будет.
Куда уходят после жизни люди?
Хотел бы долго — не хватает века —
трагедия простого человека.
Расти травой, пружинить под ногами
в чудны́х лесах чудной долины Гамми…
Ах, получить бы знаний их немного.
Ага, ещё мозгов бы... Ради бога!
Ещё бы бесшабашности, как прежде,
как в детстве быть под знаменем надежды
и думать, что плохого не случится,
быть каплей на натянутой ключице,
летать во сне, а наяву коленки
зелёнкой помечать попеременке.
Искрится снег, избыточен и весел,
но кто-то взял и всё уравновесил…
Чем дальше в жизнь, тем больше покаяний.
Аз есмь царь... какой-то... обезьяний…
Здесь когда-то ты жила, старшеклассницей была,
А сравнительно недавно своевольно умерла.
Как, наверное, должна скверно тикать тишина,
Если женщине-красавице жизнь стала не мила.
Уроженец здешних мест, средних лет, таков, как есть,
Ради холода спинного навещаю твой подъезд.
Что ли роз на все возьму, на кладбище отвезу,
Уроню, как это водится, нетрезвую слезу...
Я ль не лез в окно к тебе из ревности, по злобе
По гремучей водосточной к небу задранной трубе?
Хорошо быть молодым, молодым и пьяным в дым —
Четверть века, четверть века зряшным подвигам моим!
Голосом, разрезом глаз с толку сбит в толпе не раз,
Я всегда обознавался, не ошибся лишь сейчас,
Не ослышался — мертва. Пошла кругом голова.
Не любила меня отроду, но ты была жива.
Кто б на ножки поднялся, в дно головкой уперся,
Поднатужился, чтоб разом смерть была, да вышла вся!
Воскресать так воскресать! Встали в рост отец и мать.
Друг Сопровский оживает, подбивает выпивать.
Мы «андроповки» берем, что-то первая колом —
Комом в горле, слуцким слогом да частушечным стихом.
Так от радости пьяны, гибелью опалены,
В черно-белой кинохронике вертаются с войны.
Нарастает стук колес, и душа идет вразнос.
На вокзале марш играют — слепнет музыка от слез.
Вот и ты — одна из них. Мельком видишь нас двоих,
Кратко на фиг посылаешь обожателей своих.
Вижу я сквозь толчею тебя прежнюю, ничью,
Уходящую безмолвно прямо в молодость твою.
Ну, иди себе, иди. Все плохое позади.
И отныне, надо думать, хорошее впереди.
Как в былые времена, встань у школьного окна.
Имя, девичью фамилию выговорит тишина.
1997
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
