Я в тот вечер изрядно устала:
восемь раз танцевала «на бис».
Под конец чуть с шеста не упала:
от усталости руки тряслись.
В нашем клубе «на бис» вызывают
ну, от силы, разок или два.
Три почти никогда не бывает,
и понятно: «колеса», «трава»…
Мужичок до того охмуренный,
что стриптиз для него – как бега.
Нашпигован бумагой зеленой,
а мужского в нем нет ни фига.
Сунет, скажем, двадцатку под лифчик
и собою немыслимо горд.
Весь сияет, как школьник-счастливчик
и глядит свысока, будто лорд.
«Косячок», «голубая таблетка»,
три коктейля и… вот он в раю
канарейкой порхает по веткам
и выводит руладу свою.
Ну, а мы ему, в общем, до фени.
Он давно уже там, в царстве грез,
где не бабы живые, а тени,
где все просто и все не всерьез,
где он может в кого-то влюбиться,
позабыв о постылой жене,
или так, без постели кадриться,
не боясь оказаться в говне.
Да… Мужик измельчал до предела:
трусоват, лысоват, жирноват.
Обладатель мужицкого тела
телу этому больше не рад.
И о бабах он только мечтает.
«Стринг» приспустишь – он тихо вздохнет,
на секунду-другую растает,
а потом напиваться начнет.
Мы давно уже в сказки не верим
про героев отважных с мечом.
Мужиков лишь двадцатками мерим.
Разбираемся: кто и почем.
Тот, кто платит двадцатку за танец
и при этом гордится собой,
получает кликуху «засранец»,
тот, кто две – «престарелый плэйбой»,
тот, кто три – «подгулявший дедулик»,
кто четыре – «яичко с икрой»,
тот, кто пять – «позолоченный жулик»,
тот, кто шесть – «золотой геморрой».
Семь почти никому не давали
в заведении нашем ночном.
Эту цифру мы «гранью» назвали
между явью и сказочным сном.
Наш стилист – боров с бритым затылком
обещал, что, немедля, нальет
дорогого вина полбутылки
той, кто сходу «семерку» возьмет.
И в тот вечер взяла я «семерку».
И стилист, пунктуальный, как Бог,
приказал, чтобы бармен наш Жорка
«Шардоне» мне плеснул в термосок.
Мужичок-то на вид был плюгавый,
но запал на меня без балды.
В дУше ржали потом всей оравой,
натирая мочалкой зады.
Девки, помню, тогда потешались:
«Коли пирсинг на малой губе,
мужики, что с тобой повстречались,
отдадут все двадцатки тебе».
Для меня и самой-то загадка –
что в тот вечер его завело.
Может классно смотрелась укладка?..
С новым лаком-то мне повезло.
Может юбка с разрезом огромным,
доходящим почти до лобка?..
Может блузка с узорчиком скромным?..
В ней меня все жалеют слегка.
Может нету конкретной причины.
Обстоятельства просто сошлись.
Так сложилось, что вдруг у мужчины
деньги сами собой завелись,
и решил он их быстро потратить,
а тут девки вокруг, как на грех…
Не швырять же двадцатки на скатерть,
чтобы их поделили на всех.
Я, должно быть, ему подвернулась:
танцевала в тот самый момент.
И душа у него развернулась,
потянуло, вдруг, на сантимент…
В общем, он положил семь двадцаток
ровной стопочкой перед шестом.
Это тоже одна из загадок,
над которой мы бились потом.
Почему не под «стринг», как обычно,
и не в рот, как бывает суют,
не под лифчик, что тоже привычно,
не в очко, как впихнул один шут?..
Деньги он положил с уваженьем,
как цветы у Кремлевской стены.
Мы привыкли к любым униженьям,
и поклонники нам не нужны.
Но боюсь, что в тот памятный вечер
Он сумел что-то сделать со мной.
Неужели его я не встречу
и не стану его я женой?!!
Слышишь ли, слышишь ли ты в роще детское пение,
над сумеречными деревьями звенящие, звенящие голоса,
в сумеречном воздухе пропадающие, затихающие постепенно,
в сумеречном воздухе исчезающие небеса?
Блестящие нити дождя переплетаются среди деревьев
и негромко шумят, и негромко шумят в белесой траве.
Слышишь ли ты голоса, видишь ли ты волосы с красными гребнями,
маленькие ладони, поднятые к мокрой листве?
"Проплывают облака, проплывают облака и гаснут..." -
это дети поют и поют, черные ветви шумят,
голоса взлетают между листьев, между стволов неясных,
в сумеречном воздухе их не обнять, не вернуть назад.
Только мокрые листья летят на ветру, спешат из рощи,
улетают, словно слышат издали какой-то осенний зов.
"Проплывают облака..." - это дети поют ночью, ночью,
от травы до вершин все - биение, все - дрожание голосов.
Проплывают облака, это жизнь проплывает, проходит,
привыкай, привыкай, это смерть мы в себе несем,
среди черных ветвей облака с голосами, с любовью...
"Проплывают облака..." - это дети поют обо всем.
Слышишь ли, слышишь ли ты в роще детское пение,
блестящие нити дождя переплетаются, звенящие голоса,
возле узких вершин в новых сумерках на мгновение
видишь сызнова, видишь сызнова угасающие небеса?
Проплывают облака, проплывают, проплывают над рощей.
Где-то льется вода, только плакать и петь, вдоль осенних оград,
все рыдать и рыдать, и смотреть все вверх, быть ребенком ночью,
и смотреть все вверх, только плакать и петь, и не знать утрат.
Где-то льется вода, вдоль осенних оград, вдоль деревьев неясных,
в новых сумерках пенье, только плакать и петь, только листья сложить.
Что-то выше нас. Что-то выше нас проплывает и гаснет,
только плакать и петь, только плакать и петь, только жить.
1961
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
