"Буря мглою небо кроет",
без единого гвоздя;
буря - зверь, у ней, порою,
пыль созвездий на когтях.
Кто звездится, - те смутьяны,
буря с мглою - палачи.
Стукнет сталь, под крышкой пьяный
голос в щелку прокричит:
- Рукотворная могилка,
к ней тропа ещё цела?!
- Наливай, - там в банке килька, -
жизнь вчера не допила.
Буря выпьет и завоет:
"Ты, мой друг, не утомлён?".
И молчанье гробовое
закурлычет журавлём,
зарифмует: "Ждёт синица,
тихо за'морем моля,
что кулак вот-вот приснится
и задушит журавля".
Выпьем, добрая подружка,
ветхой старости моей,
для тебя я раскладушку
в рай поставлю. Веселей
будем жить, пошлём зарницу
за вином. Сгорит дотла.
Станем мы о ней молиться, -
пусть горит, но чтоб дошла.
"Выхожу один я на дорогу",
не туда его во тьме суя.
Ночь тиха, простите, недотроги,
в темноте не видно... ничего.
Вдоль дороги умный, как Иуда,
под крылом торжественных ракит,
в голубом сиянии, как чудо,
как бревно в глазу фонарь торчит.
"Уж не жду от жизни ничего я", -
Бог не раз корил и проклинал, -
Пусть не знаю большего я горя, -
в ночь уснёт голубенький фонарь.
"Но не тем холодным сном могилы",
где, сопя, вдыхаешь жизни прах.
Даром что, молва лицо разбила,
пусть уснёт с улыбкой на устах.
Через ночь и день фонарь проснётся
и дорогу оросит струя.
Не дождаться ночью свет от солнца, -
в темноте не видно ... ничего.
"Славная осень! Здоровый, ядрёный",
с водкой в руке по погоде одет,
кубики мёрзлые осени оной
в рюмку бросал и молчал тет-а-тет.
В серых глазищах не жёлтые листья, -
море костров, от них пепла щепоть.
Пламя покрашу, но только не кистью, -
кровь я пролью на их бледную плоть.
"Славная осень! Морозные ночи",
утром молчание луж...
Крики кукушек, но больше нет мочи
вслух их считать в ожидании стуж.
Всё хорошо, дорогая Маркиза,
всюду родимый осенний бардак.
Осень устала и пьёт за кулисой,
но не пьянеет никак.
"Есть в осени первоначальной"
от позднего цветения следы,
по ним сердца бредут к печалям,
но это только полбеды.
Где бледный серп гулял и звёзды млели,
теперь не сыщешь старых адресов.
Пугая "Тёмные аллеи",
созвездье лает Гончих Псов.
"Пустеет воздух, птиц не слышно боле".
Кукушка бьётся головой, а дятел лжёт,
им кажется ещё немного и вот-вот... ,
спрошу у осени: "Доколе?!".
"Клён ты мой опавший, клён заледенелый",
Гнуться под метелью, - вредная манера.
Ты, как трезвый сторож, вид твой впечатляющ
и зимой по снегу босиком гуляешь.
Справа смех берёзок, слева стонет верба,
крики их ввергают в грех неимоверно.
Не крути главою, оттопырив ухо,
спит дружок твой ясень, круглый год под мухой.
Сам себе казался я таким счастливым, -
трезвым и зелёным кустиком оливы.
Плакал в грудь жене я, душу обнажая,
оказалась баба не моя, - чужая.
Для биографии некстати,
для эпитафии плохи.
"Не презирайте, бога ради",
мои смертельные грехи.
Когда умру, прошу покорно,
отмерив два, отмерив пять,
ни просто так ни стихотворно,
осколки жизни не топтать.
"Когда-нибудь мои потомки",
с Луны и прочих тёплых мест,
сотрут звезду за кривотолки
и вроют на могиле крест.
Симе
"Мело весь месяц в феврале"
Немилосердно,
Не билось сердце, захмелев,
Не билось сердце.
Слетались звёздные миры
на небо вклетку.
Скатилась в пасть моей норы
Луна таблеткой.
"На озаренный потолок
Ложились тени",
Вязали руки узелок
На синей вене.
Сломать мне в драках по крылу
Казалось мало, -
И я упала на иглу,
И я упала.
Стонали девичьи грехи
Ночами жутко,
Но не кричали петухи,
Пугая утро.
Как только сняли кандалы,
Мне стало мало.
И я кричала без иглы,
И я кричала.
Подруга чаю завари
И папиросу.
Потом давай на раз, два, три
Монету бросим.
И доказать, страх поборов,
Что жизнь не спета,
Лишь сможет, вставши на ребро,
Упав монета!
"Мело, мело по всей земле"...
Не ваше дело!
Да, я сидела на игле,
Да, я сидела.
"Вдох глубокий, руки шире",
две бутылки распузырил.
Ясность мысли, полное сознание -
Богоумиляющее,
Бесоогорчающее
Дури, если трезв ещё, изгнание!
Если вы в чужой квартире —
Уши плавают в кефире, -
Не имеет этот факт значения!
С кем-то (вдым) наедине.
Спишь, как-будто на жене,
Даришь ей секунды облегчения.
Утром был похож на труп он,
К ночи вырос, если в лупу
Бросить взгляд на миг формирования.
Если мал он, взявши нож,
пусть подруга... . Больно? Что ж
оживит, вдувая в рот, дыхание.
Если вы слабы пупами —
И в глазах жены упали,
Удивитесь - Зая, всё по прежнему?
Главный счетовод на небе
Создал женщин на потребу, -
Не стесняйтесь ей напомнить вежливо.
"Разговаривать не надо" —
Подойдите тихо с зада,
Улыбаясь узко и загадочно.
А потом, сорвав улыбку,
В койку, быстро, но не шибко
И коленно, а потом лопаточно.
Не страшны упрёки чести —
Мы в ответ нальём по двести,
"В выигрыше даже начинающий".
Красота! Среди могущих
Пьяных нет и нет непьющих —
Тост поднимем плоть ошеломляющий!
Нынче ветрено и волны с перехлестом.
Скоро осень, все изменится в округе.
Смена красок этих трогательней, Постум,
чем наряда перемена у подруги.
Дева тешит до известного предела -
дальше локтя не пойдешь или колена.
Сколь же радостней прекрасное вне тела!
Ни объятья невозможны, ни измена.
* * *
Посылаю тебе, Постум, эти книги.
Что в столице? Мягко стелют? Спать не жестко?
Как там Цезарь? Чем он занят? Все интриги?
Все интриги, вероятно, да обжорство.
Я сижу в своем саду, горит светильник.
Ни подруги, ни прислуги, ни знакомых.
Вместо слабых мира этого и сильных -
лишь согласное гуденье насекомых.
* * *
Здесь лежит купец из Азии. Толковым
был купцом он - деловит, но незаметен.
Умер быстро - лихорадка. По торговым
он делам сюда приплыл, а не за этим.
Рядом с ним - легионер, под грубым кварцем.
Он в сражениях империю прославил.
Сколько раз могли убить! а умер старцем.
Даже здесь не существует, Постум, правил.
* * *
Пусть и вправду, Постум, курица не птица,
но с куриными мозгами хватишь горя.
Если выпало в Империи родиться,
лучше жить в глухой провинции у моря.
И от Цезаря далёко, и от вьюги.
Лебезить не нужно, трусить, торопиться.
Говоришь, что все наместники - ворюги?
Но ворюга мне милей, чем кровопийца.
* * *
Этот ливень переждать с тобой, гетера,
я согласен, но давай-ка без торговли:
брать сестерций с покрывающего тела -
все равно что дранку требовать от кровли.
Протекаю, говоришь? Но где же лужа?
Чтобы лужу оставлял я - не бывало.
Вот найдешь себе какого-нибудь мужа,
он и будет протекать на покрывало.
* * *
Вот и прожили мы больше половины.
Как сказал мне старый раб перед таверной:
"Мы, оглядываясь, видим лишь руины".
Взгляд, конечно, очень варварский, но верный.
Был в горах. Сейчас вожусь с большим букетом.
Разыщу большой кувшин, воды налью им...
Как там в Ливии, мой Постум, - или где там?
Неужели до сих пор еще воюем?
* * *
Помнишь, Постум, у наместника сестрица?
Худощавая, но с полными ногами.
Ты с ней спал еще... Недавно стала жрица.
Жрица, Постум, и общается с богами.
Приезжай, попьем вина, закусим хлебом.
Или сливами. Расскажешь мне известья.
Постелю тебе в саду под чистым небом
и скажу, как называются созвездья.
* * *
Скоро, Постум, друг твой, любящий сложенье,
долг свой давний вычитанию заплатит.
Забери из-под подушки сбереженья,
там немного, но на похороны хватит.
Поезжай на вороной своей кобыле
в дом гетер под городскую нашу стену.
Дай им цену, за которую любили,
чтоб за ту же и оплакивали цену.
* * *
Зелень лавра, доходящая до дрожи.
Дверь распахнутая, пыльное оконце,
стул покинутый, оставленное ложе.
Ткань, впитавшая полуденное солнце.
Понт шумит за черной изгородью пиний.
Чье-то судно с ветром борется у мыса.
На рассохшейся скамейке - Старший Плиний.
Дрозд щебечет в шевелюре кипариса.
март 1972
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
