У меня внутри – два скелета с бирками, две двойняшки с привкусом аскорбинки, – друг на дружку хрящиком хрипло цыкают, мураших, отловленных с тёмной спинки, собирают в горсточки да бросаются, тишиной грозятся, как небо – громом… Двустаночница, кукла-многостаканница, я привыкла – не может быть по-другому: мою левую, в белое загорелку, мою белочку спиртовой амплитуды, дерёт правая – дура-ханжа-не-целка, как одну из тутси – деревня хуту.
Стрептоцидный соус, как для сациви, стометровка – в треморе да чечётке… На простуднике градусном мало цифр, правда, это, милые, не почётно – дефицитный товар, шизофреник-гений, краснокнижье в кривой рецептуре мозга… Синяки, ползущие от коленей к сонным венам, глотающим гнилой воздух, словно соску, – вот изнутри и бьётесь, лень признаться: всего-то – что вам сквозит.
Никакой не антияпонский кодекс.
Никакой не внутренний геноцид.
Никаких ООНов и миротворцев – сами стройте пластиковую зашторку.
Два плюющих ядом двойных колодца,
два напева хлорки.
*
Холотропная химия воздуха. Хоррор-хиты
из экрана разят в междуглазье химерой-перчаткой.
На обгрыженных хлоркой ладонях – чернильный хитин,
как забытая сверху – пусть явная, но ведь взрывчатка.
Её некто закладывал – нет, не одна из двух нект,
ни одна из двух «не», отрицающих сущность запрета
отрицать, отторгать, отстранять свой зеркальный конспект,
свой условенный фильтр меж смолой и золой в сигарете.
Её некта придумала. В страшной надежде на взрыв.
Разделив инфузорьей-босячкой себя на босячек
разнородный сдыхающий мыслей и нервов массив –
воевитое месиво жил желатина, карпаччо
слабоволия, детскости вялый поникший укроп…
Но укроп над губой, словно усик-ребёнок гормона,
подтверждает, что взрыва не будет – божественный коп
растирает чернила загаром и ватным тампоном
протирает кресты на запястьях…
И некта в сердцах
бессердечными каплями плюнет в раскрытый задачник,
и, как мячик, отбросив двойняшек в беспамять-рюкзак,
разревётся, как некты не плачут. Как женщины – плачут.
В старом зале, в старом зале,
над Михайловской и Невским,
где когда-то мы сидели
то втроем, то впятером,
мне сегодня в темный полдень
поболтать и выпить не с кем —
так и надо, так и надо
и, по сути, поделом.
Ибо что имел — развеял,
погубил, спустил на рынке,
даже первую зазнобу,
даже лучшую слезу.
Но пришел сюда однажды
и подумал по старинке:
все успею, все сумею,
все забуду, все снесу.
Но не тут, не тут-то было —
в старом зале сняты люстры,
перемешана посуда, передвинуты столы,
потому-то в старом зале
и не страшно и не грустно,
просто здесь в провалах света
слишком пристальны углы.
И из них глядит такое,
что забыть не удается, —
лучший друг, и прошлый праздник, и —
неверная жена.
Может быть, сегодня это наконец-то разобьется
и в такой вот темный полдень будет жизнь разрешена.
О, вы все тогда вернитесь, сядьте рядом, дайте слово
никогда меня не бросить и уже не обмануть.
Боже мой, какая осень! Наконец, какая проседь!
Что сегодня ночью делать?
Как мне вам в глаза взглянуть!
Этот раз — последний, точно, я сюда ни разу больше...
Что оставил — то оставил, кто хотел — меня убил.
Вот и все: я стар и страшен,
только никому не должен.
То, что было, все же было.
Было, были, был, был, был...
1987
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
