Я - ненавижу. Но, что я могу?
Я - меньше, чем ничто. Я - нолик озверелый.
О, если б ненависть мою согнуть в дугу
и злобою стянуть, и гнева стрелы
стыдом и горечью, как ядом напитать
Прости мне Господи, с каким же наслажденьем
я стала бы стрелять.
..
Я - лишь поэт: смешна моя стрела
в сравнении с чёрным вороном ствола.
***
Я - народилась, значит, я - народ.
И хватит затыкать мне рот
кнутом и пряником, газетной ахинеей
марксистской, русскою и прочею идеей,
и именем моим пускать меня в расход.
Да, вы, безумные правители мои, -
кость от моей кости, кровь от моей крови.
И каждый раз, вступая с вами в бой,
я знаю, что сражаюсь сам с собой.
Так неужели зло вовек сильней
добра, любви и совести моей?
Но, если так, пусть будет проклят час,
когда я в этой стае родилась.
Я поменяю имя и страну,
я душу изменю своею волей,
я позабуду род свой, дом, и поле,
взрастившее меня я..
И вот тогда - меня - не станет.
Чего же я хочу? Клочок земли,
чтоб вырастить на нём плодовый сад
и все его плоды раздать друзьям.
и умереть, и народиться вновь,
и воротиться на круги своя.
***
Не покидай меня, поэзия моя.
Ни в суете пустой, ни в тягостях недуга.
Так не покину я -
тебя, моя земля,
как ни была б темна
и ночь твоя,
и вьюга,
как ни была б сильна..
Я - пыль твоих дорог -
просёлочных,
я - звон колоколов -
твоих -
погибших.
Я твой тайный бог -
единственный, быть может,
к тебе любовь - хранящий.
Я завещаю правнукам записки,
Где высказана будет без опаски
Вся правда об Иерониме Босхе.
Художник этот в давние года
Не бедствовал, был весел, благодушен,
Хотя и знал, что может быть повешен
На площади, перед любой из башен,
В знак приближенья Страшного суда.
Однажды Босх привел меня в харчевню.
Едва мерцала толстая свеча в ней.
Горластые гуляли палачи в ней,
Бесстыжим похваляясь ремеслом.
Босх подмигнул мне: "Мы явились, дескать,
Не чаркой стукнуть, не служанку тискать,
А на доске грунтованной на плоскость
Всех расселить в засол или на слом".
Он сел в углу, прищурился и начал:
Носы приплюснул, уши увеличил,
Перекалечил каждого и скрючил,
Их низость обозначил навсегда.
А пир в харчевне был меж тем в разгаре.
Мерзавцы, хохоча и балагуря,
Не знали, что сулит им срам и горе
Сей живописи Страшного суда.
Не догадалась дьяволова паства,
Что честное, веселое искусство
Карает воровство, казнит убийство.
Так это дело было начато.
Мы вышли из харчевни рано утром.
Над городом, озлобленным и хитрым,
Шли только тучи, согнанные ветром,
И загибались медленно в ничто.
Проснулись торгаши, монахи, судьи.
На улице калякали соседи.
А чертенята спереди и сзади
Вели себя меж них как Господа.
Так, нагло раскорячась и не прячась,
На смену людям вылезала нечисть
И возвещала горькую им участь,
Сулила близость Страшного суда.
Художник знал, что Страшный суд напишет,
Пред общим разрушеньем не опешит,
Он чувствовал, что время перепашет
Все кладбища и пепелища все.
Он вглядывался в шабаш беспримерный
На черных рынках пошлости всемирной.
Над Рейном, и над Темзой, и над Марной
Он видел смерть во всей ее красе.
Я замечал в сочельник и на пасху,
Как у картин Иеронима Босха
Толпились люди, подходили близко
И в страхе разбегались кто куда,
Сбегались вновь, искали с ближним сходство,
Кричали: "Прочь! Бесстыдство! Святотатство!"
Во избежанье Страшного суда.
4 января 1957
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
