1.
Я, конечно, знал —
и даже был отчасти согласен с теорией
о главенстве идеи над формой художественного выражения,
но очень удивился дословности —
я умер в ту же секунду
как мысленно вывел число и автограф под задуманным
"Автопортретом с ружьём и муравейником".
Мелькнула досада —
как я буду покупать кисти и краски
(холст уже ждал своего часа на подрамнике) —
но сильная боль отвлекала.
Я ощупал отверстие в груди,
осмелился посмотреть на него —
оно белело, как бы покрываясь инеем,
иней сменился восковым блеском,
вокруг которого вспыхнула красная кайма.
Рана сочилась бесцветным.
Я обмакнул в неё палец,
лизнул, поморщившись от резкого запаха —
рот наполнился кислым, будто железным,
глаза заслезились,
я закашлялся —
и брызги слюны попали на мольберт.
В правом нижнем углу холста
проступил подвижный контур муравейника.
Муравейник колыхался,
менял очертания,
дышал,
расползался по холсту.
Я снова обмакнул палец в рану
и ткнул в середину муравейника,
раздавив десяток-другой муравьёв
и тут же размазав их по загрунтованной поверхности.
Получалось красиво, и я продолжил.
Пальцы жгло,
кожа на них вздулась и лопнула,
та же бесцветная кислая жидкость брызнула на холст —
и вот уже абрис моей фигуры с ружьём в руках
начал движение к муравейнику.
Я резко прихлопнул самого себя на картине ладонью,
остановив нижнюю часть нарисованного туловища,
но муравьи верхней части
(да, и моя фигура состояла из тех же проклятых муравьёв)
продолжали тянуться к муравейнику.
Их было мало, катастрофически мало.
Я вздохнул и, стиснув зубы,
запустил в рану на груди сначала три пальца,
затем всю пятерню,
а затем и обе ладони.
Кислота побежала на пол.
Почти теряя сознание,
я видел как из-под закрытых дверей комнаты
потекла муравьиная река,
обступая меня со всех сторон,
приподнимая моё мёртвое тело,
сдвигая его по миллиметру к мольберту.
Собравшись с последними силами,
я убил первую тысячу муравьёв —
и аккуратными штрихами разместил их на холсте.
И вторую, и третью, и сотню тысяч —
картина была готова наполовину,
картина завораживала чёрно-рыжими переливами,
она была статична,
как и положено картине,
а мне стало легче —
я привык к боли,
и оставшаяся в живых половина муравьиного русла
была слишком слаба,
чтобы унести меня от моего детища.
Внезапно мне стало жаль живых муравьёв,
я смотрел на них с нежностью и состраданием —
братья во кислоте —
но приказал себе во имя убитых муравьёв собраться и продолжить.
Никто не должен погибнуть напрасно,
а так ведь и было бы,
не решись я дописать картину до конца.
И я её дописал.
Автопортрет с ружьём и муравейником,
дата,
подпись.
2.
Картина — моя вторая картина —
была задорого продана домовладельцем,
присвоившим моё имущество после похорон.
Последние биографы зачем-то сочинили историю,
что автор написал её под воздействием
пережитой в детстве трагедии,
когда вместе с единоутробным братом
разорил лесной муравейник —
братья были покусаны муравьями,
один из них умер.
Заявляю, что это неправда —
у меня никогда не было брата,
а очень похожие на меня мальчики
с моей первой картины —
"Автопортрет с муравейником без ружья" —
плод моего воображения.
Прекрасная, кстати, картина.
Жаль, что её никто не купил —
только представьте, муравьи в человеческий рост —
и с ними в одном строю мальчик,
и вся процессия уносит его же,
но мёртвого,
в лес.
3.
Никто не должен погибнуть напрасно,
никто не должен погибнуть зря, —
пишу я зажатой в зубах соломинкой,
обмакивая её в муравьиную кислоту.
Горло моё обожжено,
как прежде были обожжены руки,
и очень скоро я поставлю последнюю точку
в этой в общем-то простой и очень человеческой истории.
Юрка, как ты сейчас в Гренландии?
Юрка, в этом что-то неладное,
если в ужасе по снегам
скачет крови
живой стакан!
Страсть к убийству, как страсть к зачатию,
ослепленная и зловещая,
она нынче вопит: зайчатины!
Завтра взвоет о человечине...
Он лежал посреди страны,
он лежал, трепыхаясь слева,
словно серое сердце леса,
тишины.
Он лежал, синеву боков
он вздымал, он дышал пока еще,
как мучительный глаз,
моргающий,
на печальной щеке снегов.
Но внезапно, взметнувшись свечкой,
он возник,
и над лесом, над черной речкой
резанул
человечий
крик!
Звук был пронзительным и чистым, как
ультразвук
или как крик ребенка.
Я знал, что зайцы стонут. Но чтобы так?!
Это была нота жизни. Так кричат роженицы.
Так кричат перелески голые
и немые досель кусты,
так нам смерть прорезает голос
неизведанной чистоты.
Той природе, молчально-чудной,
роща, озеро ли, бревно —
им позволено слушать, чувствовать,
только голоса не дано.
Так кричат в последний и в первый.
Это жизнь, удаляясь, пела,
вылетая, как из силка,
в небосклоны и облака.
Это длилось мгновение,
мы окаменели,
как в остановившемся кинокадре.
Сапог бегущего завгара так и не коснулся земли.
Четыре черные дробинки, не долетев, вонзились
в воздух.
Он взглянул на нас. И — или это нам показалось
над горизонтальными мышцами бегуна, над
запекшимися шерстинками шеи блеснуло лицо.
Глаза были раскосы и широко расставлены, как
на фресках Дионисия.
Он взглянул изумленно и разгневанно.
Он парил.
Как бы слился с криком.
Он повис...
С искаженным и светлым ликом,
как у ангелов и певиц.
Длинноногий лесной архангел...
Плыл туман золотой к лесам.
"Охмуряет",— стрелявший схаркнул.
И беззвучно плакал пацан.
Возвращались в ночную пору.
Ветер рожу драл, как наждак.
Как багровые светофоры,
наши лица неслись во мрак.
1963
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
