«О чем грустишь, Творец сонетов,
Младой кумир салонных дам?
И почему в кругу поэтов
Не сочиняешь эпиграмм?
Твои блистательные спичи,
Пародии, смешные притчи
С восторгом повторял бомонд,
И пересказывал народ.
Тебя повсюду видеть рады,
На всех балах ты званый гость
И лишь ревнивцам - в горле кость
За то, что женские награды
В коллекции своей хранил,
А их мужьям рога дарил!
Так от чего ж ты нынче мрачен,
Не пьешь игристого вина?
Ужели долг твой не оплачен?
А может, чья-нибудь жена
Тебе жестоко отказала?»
Поэт:
«Уйми свое гнилое жало,
Прислужник властных подлецов
И рупор лживых мудрецов!
Оставь меня в уединенье...
А впрочем, нет. Садись за стол!
Коль так некстати ты пришел,
То разреши мои сомненья,
Ответь на каверзный вопрос...
Ты помнишь город, где я рос?»
Политолог:
«Ну, как же, помню - захолустье!
Стоит на берегу реки.
Её загаженное устье
Давно обходят рыбаки.
Там древний Кремль - былая гордость -
Разрушен и пришел в негодность.
Обломки ценной старины
Потомкам стали не нужны
И все лежит ненужным хламом...
Я что-то, брат мой, не пойму,
Куда ты клонишь и к чему?»
Поэт:
«Мой отчий дом стоял за храмом...
Вокруг него - заросший сад
С остатком каменных оград.
Мы в нем детьми играли в прятки,
Искали клад среди могил -
Как меж собой шептались бабки,
Его Колчак там схоронил...»
Политолог:
«И что?»
Поэт:
«Да все там изменилось:
Что было целым - развалилось.
А что пока едва стоит -
Имеет самый жуткий вид!
Мой город словно «надломился».
Когда я двадцать лет назад
Умчал оттуда в стольный град,
Он по ночам мне часто снился...
Тот образ родины моей
Был ярче, чище и светлей,
А этот, виденный недавно,
Меня привел в ужасный шок!»
Политолог:
«Все это, милый друг, забавно.
Но ты пойми: за этот срок
Сменилась целая эпоха,
Державу мощную по крохам
Мы умудрились растаскать,
Кумиров новых отыскать
Среди банкиров и бандитов,
И тех, кто в деньгах не богат,
Зато зовётся - депутат!
И коммунистов-троглодитов
Давно отправили в утиль...
А нынче, слава Богу, штиль!
Все потихоньку устоялось...»
Поэт:
«Что устоялось? Хаос? Мрак?!
Пойми: до пропасти осталось
России сделать малый шаг -
И всё! Её совсем не станет,
Само названье в Лету канет!
А дальше - гибель? пустота?»
Политолог:
«Ах ты, Поэт! Ах, простота!
Ну, кто же даст её в обиду,
И кто обидеть-то рискнёт?
Россия, друг мой, восстаёт!
Теперь уж сбросила хламиду:
Оделась в сталь, сковала меч -
Башку любому срубит с плеч!»
Поэт:
«О, Господи! Зачем ты брешешь?
Кому в глаза ты нагло лжёшь?
Ведь я - Поэт! Мне не навесишь
Лапшу на уши... Что ты ржёшь?
Чего ты, лживый, скалишь зубы?
Чем дуть в торжественные трубы,
Признайся: провалилась Власть!
Кто крал, тот продолжает красть
Ещё наглее и смелее,
А тот, кто правил - правит вновь,
Народу так же портит кровь!
...Который век уже довлеет
Над Родиной ужасный рок:
Мы каждый раз, забыв урок,
На старые ступаем грабли...
Скажи ты мне: а где ж Народ?
Где тот, что не поддался травле,
И в Сорок Первый страшный год
Не дрогнул пред врагом жестоким?
Он вновь остался одиноким,
И снова - в страхе и нужде!
Народ ни у кого, нигде
Найти не может справедливость.
Ведь знаешь ты - он жив едва,
Его законные права
Ему подносят, словно милость.
Вся государственная рать
Народу продолжает врать,
А он - всё продолжает верить...»
Политолог:
«К чему такой высокий слог?
Народ нельзя стихами мерить.
Что ж делать, если он не смог
В тяжёлый час найти дорогу
И беден стал? И слава Богу! -
Ему богатство ни к чему.
А вдруг захочется ему
От сытости иметь свободу?
Для черни воля - страшный вред,
И принесет немало бед
Стране и самому Народу!
А в целом (вынужден признать):
Рабами легче управлять!»
Поэт:
«Ах ты... подлец! Ах, лжец коварный!
Как мне прикажешь понимать?
Да ты хоть помнишь, олух чванный,
Кем были твой отец и мать?
Они ж - корнями из народа!
Сумели из тебя, урода,
Интеллигента воспитать...
И после этого назвать
Своих родителей «рабами»?!
Да ты же им по гроб обязан!
Нам - детям - должно раз за разом
Пред ними в землю биться лбами
За подвиг их и тяжкий труд.
За то, что мы с тобою тут
Сидим в шикарном ресторане,
Беседы умные ведём.
А наш Народ живет на грани,
А мы ему всё врём и врём!..
Так знай же, лживый Политолог,
Что век вранья совсем не долог!
У Власти будущего нет -
Придется ей держать ответ
Перед обманутой Россией
И будет, будет высший Суд!»
Политолог:
«Заткнись, Поэт! Мне не досуг
С тобою... Тоже мне - Мессия!»
Поэт:
«Уйди, презренный, с глаз долой,
Пока владею я собой!»
Потому что искусство поэзии требует слов,
я - один из глухих, облысевших, угрюмых послов
второсортной державы, связавшейся с этой,-
не желая насиловать собственный мозг,
сам себе подавая одежду, спускаюсь в киоск
за вечерней газетой.
Ветер гонит листву. Старых лампочек тусклый накал
в этих грустных краях, чей эпиграф - победа зеркал,
при содействии луж порождает эффект изобилья.
Даже воры крадут апельсин, амальгаму скребя.
Впрочем, чувство, с которым глядишь на себя,-
это чувство забыл я.
В этих грустных краях все рассчитано на зиму: сны,
стены тюрем, пальто, туалеты невест - белизны
новогодней, напитки, секундные стрелки.
Воробьиные кофты и грязь по числу щелочей;
пуританские нравы. Белье. И в руках скрипачей -
деревянные грелки.
Этот край недвижим. Представляя объем валовой
чугуна и свинца, обалделой тряхнешь головой,
вспомнишь прежнюю власть на штыках и казачьих нагайках.
Но садятся орлы, как магнит, на железную смесь.
Даже стулья плетеные держатся здесь
на болтах и на гайках.
Только рыбы в морях знают цену свободе; но их
немота вынуждает нас как бы к созданью своих
этикеток и касс. И пространство торчит прейскурантом.
Время создано смертью. Нуждаясь в телах и вещах,
свойства тех и других оно ищет в сырых овощах.
Кочет внемлет курантам.
Жить в эпоху свершений, имея возвышенный нрав,
к сожалению, трудно. Красавице платье задрав,
видишь то, что искал, а не новые дивные дивы.
И не то чтобы здесь Лобачевского твердо блюдут,
но раздвинутый мир должен где-то сужаться, и тут -
тут конец перспективы.
То ли карту Европы украли агенты властей,
то ль пятерка шестых остающихся в мире частей
чересчур далека. То ли некая добрая фея
надо мной ворожит, но отсюда бежать не могу.
Сам себе наливаю кагор - не кричать же слугу -
да чешу котофея...
То ли пулю в висок, словно в место ошибки перстом,
то ли дернуть отсюдова по морю новым Христом.
Да и как не смешать с пьяных глаз, обалдев от мороза,
паровоз с кораблем - все равно не сгоришь от стыда:
как и челн на воде, не оставит на рельсах следа
колесо паровоза.
Что же пишут в газетах в разделе "Из зала суда"?
Приговор приведен в исполненье. Взглянувши сюда,
обыватель узрит сквозь очки в оловянной оправе,
как лежит человек вниз лицом у кирпичной стены;
но не спит. Ибо брезговать кумполом сны
продырявленным вправе.
Зоркость этой эпохи корнями вплетается в те
времена, неспособные в общей своей слепоте
отличать выпадавших из люлек от выпавших люлек.
Белоглазая чудь дальше смерти не хочет взглянуть.
Жалко, блюдец полно, только не с кем стола вертануть,
чтоб спросить с тебя, Рюрик.
Зоркость этих времен - это зоркость к вещам тупика.
Не по древу умом растекаться пристало пока,
но плевком по стене. И не князя будить - динозавра.
Для последней строки, эх, не вырвать у птицы пера.
Неповинной главе всех и дел-то, что ждать топора
да зеленого лавра.
Декабрь 1969
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
