заглянула в окно старого дома
я там давным-давно мертва
лежу на кровати а пластинка крутится заедая на одном и том же слове
и некому сдвинуть иголку но это никому не мешает
подумала хорошо что его снесли после землетрясения
ничто так не выводит из себя как заедающая пластинка
Окно
где бы я ни жила всегда напротив светится окно по ночам
никак невозможно разглядеть лица
полагаю оно одно и то же
Тропинка
так низко опустилась луна
словно предлагала давай другого раза не будет
и надо было всего добраться до горизонта
уже не помню почему ничего не получилось
может быть потому что холмы закончились и началось море
В шахматном порядке
снег снег снег
деревья кусты деревья
сейчас меня занесет и станет одним шиповником больше
Дыра
Предположим, стихи – трамвай
И билет на трамвай в придачу.
Написал ты ему: «Катай!» –
И повез он тебя на дачу.
Ах, не дача. Элизий. Сад.
Золотятся на солнце кущи…
И никто тут не виноват,
Что билет попал невезучий.
Не услышал водитель «тпру!»,
Проскочил остановку махом
И в небесную жмет дыру,
Даже снег потемнел от страха.
Впрочем, лето, за снег прости,
Это искры в глаза попали.
Тают звездочки позади,
Прямо – небо из черной стали.
Вот такие тебе луга
И такие на них овечки.
Напиши ему: «На фига?
Покурить сейчас на крылечке…»
Но дыра это вход куда?
В катакомбы, ясное дело.
Нитка. Божия борода
В чреве пропасти пробелела.
Тишина
Оборвется разговор,
Растворится собеседник,
Словно облачко во двор
Пыльный вытряхнул передник.
Только семечки из рук
Воробьями в небо взмоют,
Зачирикают испуг
Оказаться с пустотою.
И напрасно голосят,
Пустота всегда болтлива,
Глушит пение цикад
И дышать мешает сливой.
Здравствуй, здравствуй, тишина!
Обратиться как, не знаю,
Но великая она
Все живое наполняет.
Все на свете перед ней
Вспоминает назначенье
Быть не гомоном вещей –
Быть бессмертным откровеньем.
Снег
Ночь как белая корова.
Молоко не донесла,
Помычала бестолково
И на улицу легла.
Рождество, огни погасли,
И не верит человек.
Лишь ведет корову к яслям
И протаптывает снег.
Сердце жило, сердце билось.
Он ложится на кровать.
Для чего все это было,
Он не может рассказать.
От соли и снега
Выпутавшись из объятий
Предложений и проклятий
И других ветвистых слов,
Дух мой ясен и готов,
Словно в первый день творенья,
Начинать стихотворенье,
Где-то бросив человека
В груде жизненных обломков.
Крылья белые от снега,
И от соли, и от неба.
Кто из них, гадая, не был,
Человек лежит в сторонке.
Статуя
Разбитой статуи покой,
Пленивший в мраморе движенье,
Я тут беседую с тобой
И сочиняю продолженье.
То, что Гомер не дописал,
А древнегреческие боги
Давно сошли с верховных скал,
Пока ты взгляд бросала строгий
В потемки следующей ночи,
Слепой и страшный, между прочим.
Цветок
Начинается долгая тьма,
Мы опять выпадаем из данности.
Эта ночь, эта вечность сама
Без налета тепла и гуманности
Распустилась медовым цветком –
Одурманены пчелы и осы,
Каждый я со своим кузовком
Собирает нектар с папиросы.
И горит этот красный глазок
В самом центре бессмертной химеры.
Боже мой, отвернись хоть разок,
Он увянет без крови и серы.
Звезды
Кем-то хорошим поздно быть,
Красной входить строкой.
Небо с большими звездами
Рассыпалось надо мной.
За эту тоску огромную,
Что выпивала взгляд,
Тело мое бескровное
Пусть превратится в сад.
Спустятся птички божии,
Тутовник поклюют,
Да обнесут прохожие
Вечную жизнь мою.
Ромашка
В эту морскую гладь,
В небо в барашках это
Как-то меня приладь
Белым и синим цветом.
Буду я выпадать
Красным, космато-черным,
Как-то меня пригладь
В тысячный раз повторно.
Как-нибудь назови,
Чтобы полдня держалось
На любви и крови,
Не вызывая жалось.
А когда упадет
В лопухи на закате,
Сунь мне ромашку в рот
Праздного вида ради.
Вот скромная приморская страна.
Свой снег, аэропорт и телефоны,
свои евреи. Бурый особняк
диктатора. И статуя певца,
отечество сравнившего с подругой,
в чем проявился пусть не тонкий вкус,
но знанье географии: южане
здесь по субботам ездят к северянам
и, возвращаясь под хмельком пешком,
порой на Запад забредают - тема
для скетча. Расстоянья таковы,
что здесь могли бы жить гермафродиты.
Весенний полдень. Лужи, облака,
бесчисленные ангелы на кровлях
бесчисленных костелов; человек
становится здесь жертвой толчеи
или деталью местного барокко.
2. Леиклос
Родиться бы сто лет назад
и сохнущей поверх перины
глазеть в окно и видеть сад,
кресты двуглавой Катарины;
стыдиться матери, икать
от наведенного лорнета,
тележку с рухлядью толкать
по желтым переулкам гетто;
вздыхать, накрывшись с головой,
о польских барышнях, к примеру;
дождаться Первой мировой
и пасть в Галиции - за Веру,
Царя, Отечество, - а нет,
так пейсы переделать в бачки
и перебраться в Новый Свет,
блюя в Атлантику от качки.
3. Кафе "Неринга"
Время уходит в Вильнюсе в дверь кафе,
провожаемо дребезгом блюдец, ножей и вилок,
и пространство, прищурившись, подшофе,
долго смотрит ему в затылок.
Потерявший изнанку пунцовый круг
замирает поверх черепичных кровель,
и кадык заостряется, точно вдруг
от лица остается всего лишь профиль.
И веления щучьего слыша речь,
подавальщица в кофточке из батиста
перебирает ногами, снятыми с плеч
местного футболиста.
4. Герб
Драконоборческий Егорий,
копье в горниле аллегорий
утратив, сохранил досель
коня и меч, и повсеместно
в Литве преследует он честно
другим не видимую цель.
Кого он, стиснув меч в ладони,
решил настичь? Предмет погони
скрыт за пределами герба.
Кого? Язычника? Гяура?
Не весь ли мир? Тогда не дура
была у Витовта губа.
5. Amicum-philosophum de melancholia, mania et plica polonica
Бессонница. Часть женщины. Стекло
полно рептилий, рвущихся наружу.
Безумье дня по мозжечку стекло
в затылок, где образовало лужу.
Чуть шевельнись - и ощутит нутро,
как некто в ледяную эту жижу
обмакивает острое перо
и медленно выводит "ненавижу"
по росписи, где каждая крива
извилина. Часть женщины в помаде
в слух запускает длинные слова,
как пятерню в завшивленные пряди.
И ты в потемках одинок и наг
на простыне, как Зодиака знак.
6. Palangen
Только море способно взглянуть в лицо
небу; и путник, сидящий в дюнах,
опускает глаза и сосет винцо,
как изгнанник-царь без орудий струнных.
Дом разграблен. Стада у него - свели.
Сына прячет пастух в глубине пещеры.
И теперь перед ним - только край земли,
и ступать по водам не хватит веры.
7. Dominikanaj
Сверни с проезжей части в полу-
слепой проулок и, войдя
в костел, пустой об эту пору,
сядь на скамью и, погодя,
в ушную раковину Бога,
закрытую для шума дня,
шепни всего четыре слога:
- Прости меня.
1971
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
