Совершенно точно: ему не пятнадцать и даже не двадцать пять,
В его годы - не сидеть и чего-то ждать, а вставать и дальше бежать,
В его жизни место до-соль-фа или ля-минор, а не фа-диез,
Там где он проходит - случается город невест.
Совершенно точно: его глаза - это два огня,
Что горят призывно и шепчут, меня маня.
На его руках покоится вся колыбель миров,
Только он к такому сейчас совсем не готов
Совершенно точно, он это сам повторял в бреду.
Только я по острому краю все равно до него дойду,
Потому что его душа - обнаженный ад, киловатты бед,
Потому что он - моя тьма и, быть может, я его свет.
Совершенно точно - я с ним сумасшедше-больна, безнадежно слепа
(и о чем тогда думала моя непутевая голова?)
Я ж его ни спасти, ни убить не смогу, черт меня подери!
Так и буду стоять у открытой настежь входной двери.
Совершенно точно: он просто мной выдуман, зуб даю.
Мы вот так стоим и качаемся с ним вдвоем на одном краю.
Я себя-то порой удержать не могу, да и он - чужак.
Совершенно точно мы с ним сорвемся вдвоем...
Я помню, я стоял перед окном
тяжелого шестого отделенья
и видел парк — не парк, а так, в одном
порядке как бы правильном деревья.
Я видел жизнь на много лет вперед:
как мечется она, себя не зная,
как чаевые, кланяясь, берет.
Как в ящике музыка заказная
сверкает всеми кнопками, игла
у черного шиповика-винила,
поглаживая, стебель напрягла
и выпила; как в ящик обронила
иглою обескровленный бутон
нехитрая механика, защелкав,
как на осколки разлетелся он,
когда-то сотворенный из осколков.
Вот эроса и голоса цена.
Я знал ее, но думал, это фата-
моргана, странный сон, галлюцина-
ция, я думал — виновата
больница, парк не парк в окне моем,
разросшаяся дырочка укола,
таблицы Менделеева прием
трехразовый, намека никакого
на жизнь мою на много лет вперед
я не нашел. И вот она, голуба,
поет и улыбается беззубо
и чаевые, кланяясь, берет.
2
Я вымучил естественное слово,
я научился к тридцати годам
дыханью помещения жилого,
которое потомку передам:
вдохни мой хлеб, «житан» от слова «жито»
с каннабисом от слова «небеса»,
и плоть мою вдохни, в нее зашито
виденье гробовое: с колеса
срывается, по крови ширясь, обод,
из легких вытесняя кислород,
с экрана исчезает фоторобот —
отцовский лоб и материнский рот —
лицо мое. Смеркается. Потомок,
я говорю поплывшим влево ртом:
как мы вдыхали перья незнакомок,
вдохни в своем немыслимом потом
любви моей с пупырышками кожу
и каплями на донышках ключиц,
я образа ее не обезбожу,
я ниц паду, целуя самый ниц.
И я забуду о тебе, потомок.
Солирующий в кадре голос мой,
он только хора древнего обломок
для будущего и охвачен тьмой...
А как же листья? Общим планом — листья,
на улицах ломается комедь,
за ней по кругу с шапкой ходит тристья
и принимает золото за медь.
И если крупным планом взять глазастый
светильник — в крупный план войдет рука,
но тронуть выключателя не даст ей
сокрытое от оптики пока.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
