из цикла "По мотивам повести Л. Н. Толстого "Крейцерова соната""
Крейцерова соната. II часть. Андантэ.
«Музыка более высокое откровение, чем вся мудрость и философия. Кому открывается моя музыка, тот избавляется от всех тех бед, которые терзают души людей.»
Л.В.Бетховен
В преддверии небес
В немом посмертии, в молчании, величье.
И в трепете духовной нищеты
На каменной скамье кальцитно-млечной
В беленом льне, в лучах седин, босой
Сидел Лев Николаевич Толстой.
Под сводом призрачным, открытым для бесед
Иль встреч подлунных, одиноких бдений.
Здесь побывали раб любви и гений,
И горький пленник суетных побед.
Колонны цвета перл, слоновой кости
В просвет впускают тени. Входят гости.
И с каждым призраком своих живых творений
Он видится. Проходят чередой
И вновь уходят за порог, вовне.
И птицы легкой пенье в вышине
Сопровождает их. Его душа
Несет туда одно лишь вопрошанье,
И длится долгое немое ожиданье.
И вот грядет, спускается с небес
Издалека, подобно облачку, все ближе,
Меняясь очертаньем, возростая…
И вот уж туча, полная грозой
Надвинулась. И будто ею соткан,
Явился образ. И вошел. И сел.
И руку протянул, но в тот же миг отдернул.
Он был порывист, мрачен. Мелким дерном
Иль оспою покрытое лицо.
Глаза его – как мрак глубин подводных
Теплом и мукой источали влагу
Бездонных чувств, неукротимых нот.
Во фраке и муслиновом платке
И с дирижерской палочкой в руке,
Ушедший в мир иной, безгрешен и духовен,
Теперь сидел пред ним
Сам Людвиг Ван Бетховен.
Он помолчал и тихо произнес:
- Меня не ждали Вы? Но видят небеса
Есть место, где чужие голоса,
Минуя время, вторят в такт друг другу.
Иным бы я теперь не подал руку!
Но воля Ваша, сами виноваты:
Не взяв мотива Крейцера сонаты,
Меня б не вызвали. Я должен дать ответ.
В России музыкант или поэт,
Иль граф, иль князь – душой взыскуют Бога.
И по сему, мы вместе у порога,
И доброты я не забуду той.
Голицын, Разумовский и Толстой
Меня признали.
Мной был признан Гете.
Но в час страданий не подал руки.
Его простил давно за терпкое вино
Страданий Эгмунта. Довольно с тем.
Но вы!
Отдать на поругание толпы
Трудами сердца вызванные звуки!
Мое анданте, чистый ясный свет!
Игру созвучий, что в своем обличье
Скрывают лик возлюбленной одной –
Мелодии, неузнанной при жизни,
Влекущей нас веселою игрой,
Теплом и обещаньем вечной встречи.
Неужто не любила вас София?
Ах, да…Танеев. Он мой ученик
И Баха. Вы не любите его.
А жаль, ведь он постиг секрет той речи,
Что Духом продиктована. Пропорций,
Способных умалить озноб и жар
И подлого отчаянья пожар,
И ревности слепое помраченье.
Признаться, сам в минуты раздраженья
Испепелить иную был бы рад
За это небреженье и разврат,
Что подают под соусом заботы!
О, да, я мог возненавидеть их,
Когда моя кухарка подавала
Свой неуклюжий сатанинский суп.
Я изготовить смог бы это блюдо,
Лишь набросав нарочно, как попало
Басы, тромбоны, острых пиццикато –
У публики бы было несваренье!
Но видит Бог, я в это же мгновенье
Готов бы был принять смертельный яд
С ладони юной Джулии Гвиччарди.
Но вы – художник слова. Смысла ради
Заметил между прочим я – Любовь
Есть имя женское. Помыслите, едва ль
Иное чувству подобает имя.
И речь двоих…Как скрипка и рояль…
Постойте, что за тема! –
Он вскочил,
Разрезал воздух дирижерским жестом
И заметался в муках родовых,
Мотивы фуги громко распевая.
Разверзлось небо. Туча грозовая
Исторгла вспышку света. Сжав кулак,
Он погрозил ей. Лев перекрестился.
Он мирен был и тих. В душе молился.
Тень Позднышева выросла, дрожа,
Завидев гостя, встала у порога
И вновь исчезла.
Людвиг продолжал:
- Бывало, что и я страдал напрасно.
Фальшивый тон, нестройная игра.
Случайных душ случайное созвучье.
Но подносили важно доктора
Мне адские смертельные примочки.
Их извиняет разве тот лишь случай,
Что вверено им тело. Не душа!
И, ею жив, ищу вторую часть ,
Без устали внимая мерным тонам,
И бесконечно чуток к тишине,
Я знаю, что звучит она во мне
Касаньем трепетным, как дуновеньем ветра
И трелями подлунными цикад
Влечет к себе. Я ей безмерно рад.
И музыка дошла. Отмерив такты,
Бетховен вышел. Отзвуки сонаты
Слезою чистой с нотного листа
Струились.
И естественна, проста
К ногам босым приникла Красота.
Душе – врата небесные открылись.
Стояла зима.
Дул ветер из степи.
И холодно было младенцу в вертепе
На склоне холма.
Его согревало дыханье вола.
Домашние звери
Стояли в пещере,
Над яслями тёплая дымка плыла.
Доху отряхнув от постельной трухи
И зернышек проса,
Смотрели с утеса
Спросонья в полночную даль пастухи.
Вдали было поле в снегу и погост,
Ограды, надгробья,
Оглобля в сугробе,
И небо над кладбищем, полное звёзд.
А рядом, неведомая перед тем,
Застенчивей плошки
В оконце сторожки
Мерцала звезда по пути в Вифлеем.
Она пламенела, как стог, в стороне
От неба и Бога,
Как отблеск поджога,
Как хутор в огне и пожар на гумне.
Она возвышалась горящей скирдой
Соломы и сена
Средь целой вселенной,
Встревоженной этою новой звездой.
Растущее зарево рдело над ней
И значило что-то,
И три звездочёта
Спешили на зов небывалых огней.
За ними везли на верблюдах дары.
И ослики в сбруе, один малорослей
Другого,
шажками спускались с горы.
И странным виденьем грядущей поры
Вставало вдали
всё пришедшее после.
Все мысли веков,
все мечты, все миры,
Всё будущее галерей и музеев,
Все шалости фей,
все дела чародеев,
Все ёлки на свете, все сны детворы.
Весь трепет затепленных свечек,
все цепи,
Всё великолепье цветной мишуры...
...Всё злей и свирепей
дул ветер из степи...
...Все яблоки, все золотые шары.
Часть пруда скрывали
верхушки ольхи,
Но часть было видно отлично отсюда
Сквозь гнёзда грачей
и деревьев верхи.
Как шли вдоль запруды
ослы и верблюды,
Могли хорошо разглядеть пастухи.
От шарканья по снегу
сделалось жарко.
По яркой поляне листами слюды
Вели за хибарку босые следы.
На эти следы, как на пламя огарка,
Ворчали овчарки при свете звезды.
Морозная ночь походила на сказку,
И кто-то с навьюженной
снежной гряды
Всё время незримо
входил в их ряды.
Собаки брели, озираясь с опаской,
И жались к подпаску, и ждали беды.
По той же дороге,
чрез эту же местность
Шло несколько ангелов
в гуще толпы.
Незримыми делала их бестелесность
Но шаг оставлял отпечаток стопы.
У камня толпилась орава народу.
Светало. Означились кедров стволы.
– А кто вы такие? – спросила Мария.
– Мы племя пастушье и неба послы,
Пришли вознести вам обоим хвалы.
– Всем вместе нельзя.
Подождите у входа.
Средь серой, как пепел,
предутренней мглы
Топтались погонщики и овцеводы,
Ругались со всадниками пешеходы,
У выдолбленной водопойной колоды
Ревели верблюды, лягались ослы.
Светало. Рассвет,
как пылинки золы,
Последние звёзды
сметал с небосвода.
И только волхвов
из несметного сброда
Впустила Мария в отверстье скалы.
Он спал, весь сияющий,
в яслях из дуба,
Как месяца луч в углубленье дупла.
Ему заменяли овчинную шубу
Ослиные губы и ноздри вола.
Стояли в тени,
словно в сумраке хлева,
Шептались, едва подбирая слова.
Вдруг кто-то в потёмках,
немного налево
От яслей рукой отодвинул волхва,
И тот оглянулся: с порога на деву,
Как гостья,
смотрела звезда Рождества.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
