Никаких ни чудес, ни магий.
Воздух колет шипами роз.
Снег шел легкий, пушистый и мягкий,
А теперь затвердел, примерз
К светлой глине и листьям серым.
Да и шут бы со всем и с ним,
Если он не казался мне бы,
Словно к коже прилипший бинт.
Сохнет ранами все осеннее,
Но простор белый снег неволит.
Так бывает - в конце спасение
На минуту становится болью.
И бинты и тугие и мягкие,
Почернев и до клякс и до точек
Заставляют безудержно вздрагивать
И сухие рубцы кровоточить.
И земля, что назначена домом
Для любой самой малой твари,
Теперь просто сама бездомна
И по первой поземке шарит,
Как слепой нарожденный котенок,
Потерявший живот глупой кошки.
Зачерствели ходы шестеренок
На настенных часах перекошенных.
Жизнь похожа на сон, сон на смерть.
Хоть хватает и пуль, и отваги,
У нее перекованный меч
Крепче всяких чудес и магий.
Как холодным кормушкам синицам,
Где порой есть пшено и сало,
Остается зиме покориться,
Восхищаясь, как все умирало.
Вознося до холмов абсолюта
Снег, бегущий от ветра в овраги.
Верить в то, что зима отзвук чуда,
След несбывшейся в жизни магии.
Юрка, как ты сейчас в Гренландии?
Юрка, в этом что-то неладное,
если в ужасе по снегам
скачет крови
живой стакан!
Страсть к убийству, как страсть к зачатию,
ослепленная и зловещая,
она нынче вопит: зайчатины!
Завтра взвоет о человечине...
Он лежал посреди страны,
он лежал, трепыхаясь слева,
словно серое сердце леса,
тишины.
Он лежал, синеву боков
он вздымал, он дышал пока еще,
как мучительный глаз,
моргающий,
на печальной щеке снегов.
Но внезапно, взметнувшись свечкой,
он возник,
и над лесом, над черной речкой
резанул
человечий
крик!
Звук был пронзительным и чистым, как
ультразвук
или как крик ребенка.
Я знал, что зайцы стонут. Но чтобы так?!
Это была нота жизни. Так кричат роженицы.
Так кричат перелески голые
и немые досель кусты,
так нам смерть прорезает голос
неизведанной чистоты.
Той природе, молчально-чудной,
роща, озеро ли, бревно —
им позволено слушать, чувствовать,
только голоса не дано.
Так кричат в последний и в первый.
Это жизнь, удаляясь, пела,
вылетая, как из силка,
в небосклоны и облака.
Это длилось мгновение,
мы окаменели,
как в остановившемся кинокадре.
Сапог бегущего завгара так и не коснулся земли.
Четыре черные дробинки, не долетев, вонзились
в воздух.
Он взглянул на нас. И — или это нам показалось
над горизонтальными мышцами бегуна, над
запекшимися шерстинками шеи блеснуло лицо.
Глаза были раскосы и широко расставлены, как
на фресках Дионисия.
Он взглянул изумленно и разгневанно.
Он парил.
Как бы слился с криком.
Он повис...
С искаженным и светлым ликом,
как у ангелов и певиц.
Длинноногий лесной архангел...
Плыл туман золотой к лесам.
"Охмуряет",— стрелявший схаркнул.
И беззвучно плакал пацан.
Возвращались в ночную пору.
Ветер рожу драл, как наждак.
Как багровые светофоры,
наши лица неслись во мрак.
1963
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
