Взрослые многое терпят.
Обиды, зубную боль,
Голод и холод, и смерти.
Шрамы и раны и вдоль
И поперёк. И по коже.
И по наивной душе.
Взрослые веруют тоже
Не хуже чуднЫх глупышей
В чудо и в Деда Мороза,
В сны, Эльдорадо и фей.
Взрослые веруют тоже
В черствой наивной душе.
Только у них все иначе.
Так назовем - нелегально.
Взрослые тайно плачут,
Когда говорят - все нормально.
Внешне как будто не киснут.
Жизнь их, как строгий учебник.
И отгоняют мысли,
Что прилетит вдруг волшебник
В том голубом вертолете...
Нет - быть того не должно:
Чудо сегодня в пролете,
Чудо лишь только в кино...
Но, если вы вдруг увидете,
Что вдруг один пешеход
В очень растерянном виде
Вдруг под дождем идет
И словно вовсе не видит
Эти холодные капли -
Знать, его кто-то обидел
И он, возможно, плакал.
Плакал, возможно, о нем -
О том, кто его обидел.
И он идет под дождем,
Чтоб его слез не видели.
Вы не пройдите мимо.
Просто спросите: ты как?
В жизни ведь все поправимо.
И он ни просто чудак,
Которому нравится дождь
И вовсе не жаль плащ свой модный.
Дождь только летом хорош,
А так он всегда холодный.
Вы протяните руку
И посмотрите в глаза -
Может, там боль и мука
И вместо капель слеза.
Даже не зная, что делать,
Просто постойте рядом.
Ведь, для большого дела
Достаточно малого взгляда.
Просто, как в чудо, поверьте
В свой согревающий взгляд.
Взрослые многое терпят
И про все это молчат.
Может, и он не расскажет
Про горя безудержный сплин,
Пусть он поймет, что даже
В этом дожде не один.
Закат, покидая веранду, задерживается на самоваре.
Но чай остыл или выпит; в блюдце с вареньем - муха.
И тяжелый шиньон очень к лицу Варваре
Андреевне, в профиль - особенно. Крахмальная блузка глухо
застегнута у подбородка. В кресле, с погасшей трубкой,
Вяльцев шуршит газетой с речью Недоброво.
У Варвары Андреевны под шелестящей юбкой
ни-че-го.
Рояль чернеет в гостиной, прислушиваясь к овации
жестких листьев боярышника. Взятые наугад
аккорды студента Максимова будят в саду цикад,
и утки в прозрачном небе, в предчувствии авиации,
плывут в направленьи Германии. Лампа не зажжена,
и Дуня тайком в кабинете читает письмо от Никки.
Дурнушка, но как сложена! и так не похожа на
книги.
Поэтому Эрлих морщится, когда Карташев зовет
сразиться в картишки с ним, доктором и Пригожиным.
Легче прихлопнуть муху, чем отмахнуться от
мыслей о голой племяннице, спасающейся на кожаном
диване от комаров и от жары вообще.
Пригожин сдает, как ест, всем животом на столике.
Спросить, что ли, доктора о небольшом прыще?
Но стоит ли?
Душные летние сумерки, близорукое время дня,
пора, когда всякое целое теряет одну десятую.
"Вас в коломянковой паре можно принять за статую
в дальнем конце аллеи, Петр Ильич". "Меня?" -
смущается деланно Эрлих, протирая платком пенсне.
Но правда: близкое в сумерках сходится в чем-то с далью,
и Эрлих пытается вспомнить, сколько раз он имел Наталью
Федоровну во сне.
Но любит ли Вяльцева доктора? Деревья со всех сторон
липнут к распахнутым окнам усадьбы, как девки к парню.
У них и следует спрашивать, у ихних ворон и крон,
у вяза, проникшего в частности к Варваре Андреевне в спальню;
он единственный видит хозяйку в одних чулках.
Снаружи Дуня зовет купаться в вечернем озере.
Вскочить, опрокинув столик! Но трудно, когда в руках
все козыри.
И хор цикад нарастает по мере того, как число
звезд в саду увеличивается, и кажется ихним голосом.
Что - если в самом деле? "Куда меня занесло?" -
думает Эрлих, возясь в дощатом сортире с поясом.
До станции - тридцать верст; где-то петух поет.
Студент, расстегнув тужурку, упрекает министров в косности.
В провинции тоже никто никому не дает.
Как в космосе.
1993
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
