Это цирк-шапито. На арене
Парад-алле - реальный галерке наркоз.
Торжество телес и шитья! Красота и уродство соседи!
Такой вот взаимовыгодный симбиоз.
У зрителя стартует одурь сознанья.
Если так обозначить реэвакуацию чувств к истокам.
Возможностей никаких, но желанья
Хлынули необоримым потоком.
Бесшабашно глумясь над божественной миссией тверди,
Гимнасты выказывают под куполом свою прыть.
Завораживает, эк как, их близость смерти
И вера, что номер не отважится никто повторить.
В зале меж тем шевеленье,
Шепот: «Нынче право на блуд не мечта -
Предоставили людям освобожденье.
Вот что значит, когда в тренде сила и перевернутая звезда».
У зверей дрессировка в крови, есть и самоотдача.
Отвечают они на вопросы зрителей,
Щелкают будто семечки мат. задачи,
И все обходится как нельзя лучше без кнута укротителя
Слюни-то как распустили галерочники,
Друг у друга ощупывая изгибы тела.
Верх блаженства! Будто попали в страну, где реки молочные
С берегами, конечно, кисельными.
Фокусник важен, будто он Мерлин.
Самое время проверить бы вам содержимое кошелька.
При ловкости рук его, что ему
На раз обобрать кого-нибудь догола.
В ход пошли уже записные лахудры.
Инспектор арены бормочет себе под нос: «Не тушуйся».
Зритель, считая свальный грех практикой Камасутры,
Теряет голову, что никто не дает ему пенделя под самое не балуйся.
И попробуй кого свинтить!
Что говорить, если уж communis homo поймает кайф,
Тут уж вопи не вопи: «Прекратить!»
Тысячи глоток в ответ взревут: «Не замай!»
Байк нарезает круги в полусфере, внизу - пустота.
Номер – мороз по коже.
На арене продолжаются чудеса.
В амфитеатре тоже.
Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины,
Как шли бесконечные, злые дожди,
Как кринки несли нам усталые женщины,
Прижав, как детей, от дождя их к груди,
Как слезы они вытирали украдкою,
Как вслед нам шептали: — Господь вас спаси! —
И снова себя называли солдатками,
Как встарь повелось на великой Руси.
Слезами измеренный чаще, чем верстами,
Шел тракт, на пригорках скрываясь из глаз:
Деревни, деревни, деревни с погостами,
Как будто на них вся Россия сошлась,
Как будто за каждою русской околицей,
Крестом своих рук ограждая живых,
Всем миром сойдясь, наши прадеды молятся
За в бога не верящих внуков своих.
Ты знаешь, наверное, все-таки Родина —
Не дом городской, где я празднично жил,
А эти проселки, что дедами пройдены,
С простыми крестами их русских могил.
Не знаю, как ты, а меня с деревенскою
Дорожной тоской от села до села,
Со вдовьей слезою и с песнею женскою
Впервые война на проселках свела.
Ты помнишь, Алеша: изба под Борисовом,
По мертвому плачущий девичий крик,
Седая старуха в салопчике плисовом,
Весь в белом, как на смерть одетый, старик.
Ну что им сказать, чем утешить могли мы их?
Но, горе поняв своим бабьим чутьем,
Ты помнишь, старуха сказала: — Родимые,
Покуда идите, мы вас подождем.
«Мы вас подождем!» — говорили нам пажити.
«Мы вас подождем!» — говорили леса.
Ты знаешь, Алеша, ночами мне кажется,
Что следом за мной их идут голоса.
По русским обычаям, только пожарища
На русской земле раскидав позади,
На наших глазах умирали товарищи,
По-русски рубаху рванув на груди.
Нас пули с тобою пока еще милуют.
Но, трижды поверив, что жизнь уже вся,
Я все-таки горд был за самую милую,
За горькую землю, где я родился,
За то, что на ней умереть мне завещано,
Что русская мать нас на свет родила,
Что, в бой провожая нас, русская женщина
По-русски три раза меня обняла.
1941
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
