Это цирк-шапито. На арене
Парад-алле - реальный галерке наркоз.
Торжество телес и шитья! Красота и уродство соседи!
Такой вот взаимовыгодный симбиоз.
У зрителя стартует одурь сознанья.
Если так обозначить реэвакуацию чувств к истокам.
Возможностей никаких, но желанья
Хлынули необоримым потоком.
Бесшабашно глумясь над божественной миссией тверди,
Гимнасты выказывают под куполом свою прыть.
Завораживает, эк как, их близость смерти
И вера, что номер не отважится никто повторить.
В зале меж тем шевеленье,
Шепот: «Нынче право на блуд не мечта -
Предоставили людям освобожденье.
Вот что значит, когда в тренде сила и перевернутая звезда».
У зверей дрессировка в крови, есть и самоотдача.
Отвечают они на вопросы зрителей,
Щелкают будто семечки мат. задачи,
И все обходится как нельзя лучше без кнута укротителя
Слюни-то как распустили галерочники,
Друг у друга ощупывая изгибы тела.
Верх блаженства! Будто попали в страну, где реки молочные
С берегами, конечно, кисельными.
Фокусник важен, будто он Мерлин.
Самое время проверить бы вам содержимое кошелька.
При ловкости рук его, что ему
На раз обобрать кого-нибудь догола.
В ход пошли уже записные лахудры.
Инспектор арены бормочет себе под нос: «Не тушуйся».
Зритель, считая свальный грех практикой Камасутры,
Теряет голову, что никто не дает ему пенделя под самое не балуйся.
И попробуй кого свинтить!
Что говорить, если уж communis homo поймает кайф,
Тут уж вопи не вопи: «Прекратить!»
Тысячи глоток в ответ взревут: «Не замай!»
Байк нарезает круги в полусфере, внизу - пустота.
Номер – мороз по коже.
На арене продолжаются чудеса.
В амфитеатре тоже.
Кажинный раз на этом самом месте
я вспоминаю о своей невесте.
Вхожу в шалман, заказываю двести.
Река бежит у ног моих, зараза.
Я говорю ей мысленно: бежи.
В глазу - слеза. Но вижу краем глаза
Литейный мост и силуэт баржи.
Моя невеста полюбила друга.
Я как узнал, то чуть их не убил.
Но Кодекс строг. И в чем моя заслуга,
что выдержал характер. Правда, пил.
Я пил как рыба. Если б с комбината
не выгнали, то сгнил бы на корню.
Когда я вижу будку автомата,
то я вхожу и иногда звоню.
Подходит друг, и мы базлаем с другом.
Он говорит мне: Как ты, Иванов?
А как я? Я молчу. И он с испугом
Зайди, кричит, взглянуть на пацанов.
Их мог бы сделать я ей. Но на деле
их сделал он. И точка, и тире.
И я кричу в ответ: На той неделе.
Но той недели нет в календаре.
Рука, где я держу теперь полбанки,
сжимала ей сквозь платье буфера.
И прочее. В углу на оттоманке.
Такое впечатленье, что вчера.
Мослы, переполняющие брюки,
валялись на кровати, все в шерсти.
И горло хочет громко крикнуть: Суки!
Но почему-то говорит: Прости.
За что? Кого? Когда я слышу чаек,
то резкий крик меня бросает в дрожь.
Такой же звук, когда она кончает,
хотя потом еще мычит: Не трожь.
Я знал ее такой, а раньше - целой.
Но жизнь летит, забыв про тормоза.
И я возьму еще бутылку белой.
Она на цвет как у нее глаза.
1968
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
