И сигарета тлеет. И все тленны
В каком-то плане.
В какой-то мере.
Вагоны, как вокзальные гиены
В сыром тумане,
В сырой метели.
От них под баобабы не сбежать.
А так не хочется сегодня уезжать.
Объявлена посадка. И все сядут
У темных окон,
У белых шторок.
А снег устроит мокрую засаду,
И темный кокон,
И темный морок.
И провожающий спешит уже уйти,
А отъезжающий одеться для пути.
Зашелестят и тапочки, и сумки,
Немые полки
Будя средь ночи.
Как по какой-то дьявольской задумке
Шуршат футболки,
Шуршат сорочки.
А на перроне, где промокла хмарь,
Потушится окурок о ноябрь.
И сколько поезду по своему пути
Еще тащиться,
Еще лететь...
Но кто-то там в метель не смог уйти.
А кто-то злится
И все сидеть
Продолжит до рассвета у окна,
Не замечая ни попутчиков, ни сна.
И тлеет тихо полночь. И всё тленно
В сыром тумане,
В сырой метели.
Лишь у любви, погасшей убиенно,
Есть свои сроки,
Есть свои меры.
Наверное, до пачки, что пуста.
Наверное, всего лишь до утра.
У всего есть предел: в том числе у печали.
Взгляд застревает в окне, точно лист - в ограде.
Можно налить воды. Позвенеть ключами.
Одиночество есть человек в квадрате.
Так дромадер нюхает, морщась, рельсы.
Пустота раздвигается, как портьера.
Да и что вообще есть пространство, если
не отсутствие в каждой точке тела?
Оттого-то Урания старше Клио.
Днем, и при свете слепых коптилок,
видишь: она ничего не скрыла,
и, глядя на глобус, глядишь в затылок.
Вон они, те леса, где полно черники,
реки, где ловят рукой белугу,
либо - город, в чьей телефонной книге
ты уже не числишься. Дальше, к югу,
то есть к юго-востоку, коричневеют горы,
бродят в осоке лошади-пржевали;
лица желтеют. А дальше - плывут линкоры,
и простор голубеет, как белье с кружевами.
1982
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
