Она была приглашена туда нарочно,
для рейтинга, для мебели, для понта,
И лишь порою возводила очи,
и подавала что-то вроде стона,
чтобы подчеркивать заботу и волнение,
изображаемое личиком картинно,
когда накал пустопорожних прений
казался ей, по-видимому, сильным.
А двое что-то всё твердили об Отчизне,
втирая зрителям, как истые авгуры,
прогнозы скорой и успешной жизни,
под управлением мягкой диктатуры.
И так вальяжны они были, так красивы,
И так играли, просто лезли вон из кожи,
как будто бы действительно просили
прислушаться к тому, что их тревожит.
Я понимала лживость поз и хитрость речи,
но будто морок исходил от этих гадов.
Я поддавалась, зная, что калечат,
но не могла не слушать их и взгляда
отворотить от непотребного экрана -
в тупом бессилии, в припадке декадентства -
дивясь, как безобразен милый ангел,
как мерзость притворялась совершенством.
--------------------------------
Они блюют, блюдя поочерёдность.
Блевотина течёт:
из под усов одних,
из тонких губ - других,
из жирных красных- третьих.
Порой струёй, порой толчками,
Они cубстанцию гнилую извергают из черного нутра.
Процессом управляет сам лысый, гадкий чёрт:
косят глазёнки на лукавой морде,
поблёвывает коротко, азартно, в пример другим.
Те за пюпитрами стоят, блевотина с пюпитров
стекает на пол постепенно,
ползёт на зрителей,
вонь заполняет зал.
Невыносимо, казалось бы, но зрители привыкли,
им даже нравится, порой,
когда особенно вонючий
фонтан из чьей-то пасти бьёт,
они, как дети хлопают в ладоши.
Тьфу, пропадите пропадом, паскуды.
Я выключаю звук, иду к окну,
я задыхаюсь,
распахиваю створку настежь,
и с улицы вливается в квартиру все та же вонь,
блевотная.
Повсюду! Они повсюду!
Они загадили своей блевотой
прекрасный город мой, страну, полмира.
Подохните!
В аду горите, суки!
---------------------
Притворство - всё. И прежние - с живыми
весёлыми разумными глазами -
подобны мертвецам теперь. Такими
они теперь являются пред нами;
изображают как бы говорящих,
мол, всё в порядке, в полном, не волнуйтесь,
мы здесь ещё, мы не сыграли в ящик,
живые мы, пощупайте нас, ну-те-с!
Мы трогаем.. истерзанной душою
проводим по корням как будто чистым,
и видим: черной гнилостной паршою
покрыты стебли и цветы, и листья.
Они больны. Подобно бедным зомби
ведомы злой насильнической волей,
и думают, что любят их и помнят,
но это им лишь кажется, не более.
Им кажется: по-прежнему красивы
они внимают голосам чудесным,
которые вновь придают им силы,
и лечат их небесной детской песней.
Но так больных обманывает чувство.
Не в студии, на дне помойной ямы
теперь они. И бросили их в мусор
или шагнули добровольно сами.
Юрка, как ты сейчас в Гренландии?
Юрка, в этом что-то неладное,
если в ужасе по снегам
скачет крови
живой стакан!
Страсть к убийству, как страсть к зачатию,
ослепленная и зловещая,
она нынче вопит: зайчатины!
Завтра взвоет о человечине...
Он лежал посреди страны,
он лежал, трепыхаясь слева,
словно серое сердце леса,
тишины.
Он лежал, синеву боков
он вздымал, он дышал пока еще,
как мучительный глаз,
моргающий,
на печальной щеке снегов.
Но внезапно, взметнувшись свечкой,
он возник,
и над лесом, над черной речкой
резанул
человечий
крик!
Звук был пронзительным и чистым, как
ультразвук
или как крик ребенка.
Я знал, что зайцы стонут. Но чтобы так?!
Это была нота жизни. Так кричат роженицы.
Так кричат перелески голые
и немые досель кусты,
так нам смерть прорезает голос
неизведанной чистоты.
Той природе, молчально-чудной,
роща, озеро ли, бревно —
им позволено слушать, чувствовать,
только голоса не дано.
Так кричат в последний и в первый.
Это жизнь, удаляясь, пела,
вылетая, как из силка,
в небосклоны и облака.
Это длилось мгновение,
мы окаменели,
как в остановившемся кинокадре.
Сапог бегущего завгара так и не коснулся земли.
Четыре черные дробинки, не долетев, вонзились
в воздух.
Он взглянул на нас. И — или это нам показалось
над горизонтальными мышцами бегуна, над
запекшимися шерстинками шеи блеснуло лицо.
Глаза были раскосы и широко расставлены, как
на фресках Дионисия.
Он взглянул изумленно и разгневанно.
Он парил.
Как бы слился с криком.
Он повис...
С искаженным и светлым ликом,
как у ангелов и певиц.
Длинноногий лесной архангел...
Плыл туман золотой к лесам.
"Охмуряет",— стрелявший схаркнул.
И беззвучно плакал пацан.
Возвращались в ночную пору.
Ветер рожу драл, как наждак.
Как багровые светофоры,
наши лица неслись во мрак.
1963
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
